Ссылки для упрощенного доступа

Мариэтта Чудакова: "Какая "эпоха Путина"? Это не эпоха!"


Мариэтта Чудакова. Фото Ивана Трефилова

Известный филолог в программе Леонида Велехова

Новый выпуск программы о настоящих личностях, их судьбах, поступках и взглядах на жизнь. В студии "Культа личности" литературовед Мариэтта Чудакова.
Ведущий - Леонид Велехов

Леонид Велехов: Здравствуйте, в эфире Свобода - радио, которое не только слышно, но и видно. В студии Леонид Велехов, это новый выпуск программы "Культ Личности". Она не про тиранов, она про настоящие личности, их судьбы, поступки, их взгляды на жизнь. Сегодня с нами замечательная во многих отношениях личность - литературовед Мариэтта Чудакова.

(Видеосюжет о Мариэтте Чудаковой. Закадровый текст:

Мариэтта Чудакова – многогранное явление в русской культуре. По профессии она филолог-литературовед, по темпераменту – общественный деятель, а по призванию, по своей натуре, наверное, педагог и просветитель. При этом – человек абсолютно цельный во всех проявлениях. Она пришла в профессию в годы хрущевской оттепели, ее первой и, видимо, главной любовью стала гениальная отечественная проза 20-30-х годов прошлого века: Михаил Зощенко, Юрий Олеша, но прежде всего, конечно, Михаил Булгаков, исследованию жизни, творчества, архивов которого она посвятила несколько десятилетий своей жизни. Со своим, ныне уже покойным мужем и коллегой, Александром Чудаковым, замечательным исследователем русской литературы, они составляли очень гармоничный творческий и человеческий союз.

Перестройка, конец советской эпохи и возникновение на ее руинах новой России пробудили в Мариэтте Омаровне, как и в миллионах думающих русских людей, новые творческие силы и надежды. Немногие, прямо скажем, сохранили оптимизм до сегодняшнего дня. Чудакова – в числе этих немногих. Она верит в силу просвещения, сочиняя повести для детей, разъезжая с лекциями по российской глубинке и собственноручно развозя книжки в провинциальные библиотеки. Ее энергии нет предела, а ее веру в будущее России, кажется, ничто не способно пошатнуть. Хотя при этом она резко критически оценивает современное положение дел, подписывая письма против политики Владимира Путина, в частности, против войны с Украиной).

Лекция Мариэтты Чудаковой в музее М. А. Булгакова
Лекция Мариэтты Чудаковой в музее М. А. Булгакова

Студия.

Леонид Велехов: Мне никогда в голову не могло прийти, что в вас есть кавказская кровь! Вы такая русачка и по облику, и по стилю, не говоря уже о том, что до какой степени вы связаны с русской литературой. Тем не менее - это факт. Такая колоритная смесь – мама русская из-под Суздаля…

Мариэтта Чудакова: Да, село Вишенки.

Леонид Велехов: А папа дагестанец. Что-то кавказское в воспитании, в семейном укладе было?

Мариэтта Чудакова: Было очень интересно. Были такие два разных типа перед нами. Когда постепенно я поняла, что передо мной два совершенно разных национальных начала, это было очень интересно. Во-первых, папа был сын царского офицера, естественно, расстрелянного в 1937 году, чего я не знала. Я была четвертым ребенком в семье, и считали, что я мала, чтобы знать. Я только после доклада Хрущева узнала эти обстоятельства. Мой дед прекрасно владел русским языком. Когда мама ездила к нему знакомиться, она была потрясена. Он кончал русскую классическую гимназию. И моего отца он тоже отдал в русскую классическую гимназию. Тот только последний год не успел пройти, потому что началась революция, а потом Гражданская война. У отца русский язык был второй родной. Но я убедилась с годами, что ко второму родному люди часто более внимательны, чем к первому. Потому что нам с вами родной язык достается даром – из уст матери. Недаром он называется в мире материнский язык, потом что человек говорит на том языке, на котором говорила с ним мать. Никакой тут генетики нет. Кто бы ни был по происхождению, он будет говорить на языке, с которым с ним с первого дня, ведомая инстинктом великим, говорит мать. Считается, что он ничего не понимает, а в год и два месяца начинает говорить, усвоив код языка: склонения, спряжения и так далее.

Папа сыпал поговорками, русскими пословицами не хуже мамы. Я не успела его расспросить, но потом я поняла задним числом, что он был круглый отличник и от нас этого требовал, никаких четверок. Папу приходилось слушаться, все учились на пятерки, все пятеро детей. Но, видимо, он из любознательности ходил на уроки Закона Божьего. Он как мусульманин не должен был ходить, имел право не ходить. Но ходил. Он очень любил притчу царя Соломона, как тот решал – чей ребенок.

Леонид Велехов: Спор двух матерей.

Мариэтта Чудакова: Как сейчас помню, как он рассказывает: "И царь Соломон сказал: "Ей отдайте! Она мать!"" Я помню даже этот жест папин. Но, конечно, папа был необыкновенно вспыльчивый – редко, но совершенно необъяснимо. Мама – мы всегда знали, на что она на нас может обидеться или возмутиться. Про папу этого нельзя было сказать. И однажды он сказал замечательную фразу. Мне было лет шестнадцать. Он сидит и так задумчиво говорит: "Да, вам, девочкам, нельзя выходить замуж за дагестанцев. Вы девочки русской культуры. Вы не сможете жить с дагестанцем". Я молчу, не говорю: "Папа, а мы вообще-то и не собираемся". И дальше он произносит замечательную фразу: "С дагестанцем может жить только такой ангел, как ваша мама". (Смех в студии). Такая самокритичная фраза.

Леонид Велехов: Замечательно! А вы в себе что-то кавказское чувствуете? По-моему, темперамент.

Мариэтта Чудакова: Мама меня передала из роддома на руки своей старшей односельчанке, настоящей крестьянке. Та впервые покинула село в 43 года. С 1893 года рождения была. И я с детства не просто слышала образную и прекрасную русскую речь, а считала, что эта образная и прекрасная речь только и может существовать. Моя незабвенная няня меня тайком от родителей крестила. Потом через год маме призналась. Она не могла выдержать, чтобы некрещеный был ребенок. Конечно, русская культура до мозга костей, как вы и сказали.

Я маму уже через несколько лет после смерти отца как-то спросила: "Мама, ребята, понятно, на папу похожи. Все это видно – и внешне, и вообще. Старшие братья. Но вот у меня ничего от папы нет…" Она говорит: "Как это нет?! У меня во всех детях есть от папы. Я про каждого знаю, что". "А что же у меня?" И мама моя ответила: "Что? Тебе на ногу не наступи". (Смех в студии). Это слова моей мамы.

Мариэтта Чудакова
Мариэтта Чудакова

Леонид Велехов: Исчерпывающий ответ просто-напросто!

Мариэтта Омаровна, большая семья была – пятеро детей. Трудно жили?

Мариэтта Чудакова: Мне страшно повезло в моей жизни. У меня были прекрасные родители, замечательные братья и сестры и, конечно, очень повезло с мужем. Я с детства была окружена настоящими мужчинами. Мы знали – папа никого не боится. Это человек, который каждый день ждал ареста, на самом деле. И в доме это не ощущалось. Вот что значит – горец. Мама его не называла «дагестанец». Она говорила: "Мой муж – горец". Поэтому мне очень тяжело видеть, когда мужчина не похож на мужчину, каким был папа, старший брат-фронтовик, второй брат – ученый с мировым именем, Селим Хан-Магомедов, известный каждому искусствоведу в мире. Как говорили на его панихиде: "Если Селим Омарович говорил про кого-нибудь плохо, репутация этого человека была кончена".

Леонид Велехов: Ого!

Мариэтта Чудакова: В институте панихида не кончалась. Он безукоризненным авторитетом пользовался. Я привыкла, что такой должен быть мужчина. И мне также повезло с мужем в этом отношении и с друзьями. Но после войны мы были полунищими. Масленку ставили на стол только тогда, когда я уже училась в университете. Масла хватало только намазать тонким слоем кусок хлеба. Но когда я слышу, что сейчас детей не заводят, потому что не хватает денег, чтобы выучить и прочее, я в душе смеюсь. Если из пятерых детей у родителей в полунищей семье, трое докторов наук и два академика вышли! Я это запросто говорю, потому что это не наша заслуга, а родителей. В семье было уважение к детям. Я это с годами поняла. В России нет уважения к детям в семьях. Грубо разговаривают. Чтобы кому-то из нас в семье сказали: "Ты врешь!" – это нельзя было себе представить.

Леонид Велехов: А там, где нет уважения к детям, там нет и уважения к родителям. Это же цепная реакция.

Мариэтта Чудакова: Может быть, и так. Родители верили, что их дети очень способные. И папа говорил: "Кому много дано, с того много спроситься".

Леонид Велехов: Мне почему-то кажется, что вы были любимым ребенком.

Мариэтта Чудакова: Я была любимой у папы по очень простой причине. Мама, наверное, всех любила, а у папы все очень просто. Старшие были подряд – через полтора-два года. А я от них отстояла на восемь лет. Мама еще сомневалась – рожать или не рожать. Папа сказал – рожать. Мама в свое время мне передала его письмо, очень трогательное. Он был в командировке. Мама задумалась – рожать или нет. А он ей написал, будучи коммунистом правоверным, так: "Ты рожаешь родине таких талантливых людей. Может, и этот ребенок будет не хуже".

Леонид Велехов: Как в воду смотрел!

Мариэтта Чудакова: (Смех в студии). Мама передала мне письмо: "Вот возьми – тебе письмо. Это начало твоей биографии".

Леонид Велехов: Но потом ведь еще одного родила.

Мариэтта Чудакова: Да. Она сообщила ему, что она в положении и через полтора месяца началась война. И когда нас папа вывозил из Евпатории, куда отдыхать поехала мама с тремя детьми, то, как потом она рассказывала смешно, он всю дорогу ее ругал: "Война, а ты тут рожать задумала!" "Прости, мы вроде вместе задумали". И еще одно. Когда уехали в Евпаторию, через несколько дней появилось знаменитое заявление ТАСС от 14 июня. Он прочел его, будучи в командировке, на стенде. Ни секунды не размышляя, этот человек, убежденный коммунист, верящий Сталину, пошел на телеграф и дал маме телеграмму: "Немедленно возвращайтесь в Москву!"

Леонид Велехов: Все понял.

Мариэтта Чудакова: Как?! Что, он не поверил Сталину? Нет, он просто об этом не задумывался. А что же? 40 лет. Отец четверых детей. Что такое отец семейства – каждый мужчина понимает. Пятая должна родиться. Инстинктом почувствовал, что война на пороге.

Леонид Велехов: Притом, что заявление должно было навести тень на плетень.

Мариэтта Чудакова: Заявление говорило – все в порядке. У нас с Сашей был друг, единомышленник и наш соавтор Женя Тодес. Прочтя это заявление, его тетка, сестра его отца, с двумя дочками уехала на Северный Кавказ отдыхать. Больше их никто никогда не видел. Она решила, что все в порядке, и уехала отдыхать. Видимо, погибла в газовых камерах, которые в Пятигорске стали раньше других мест применяться. У меня проснулась память в четыре года – в день начала войны. Я помню все эти сутки. Они все передо мной.

Леонид Велехов: Серьезно?!

Мариэтта Чудакова: Абсолютно! А второе, за что отец маму ругал, когда приехал за нами в Евпаторию: "Ты меня не послушалась. А если бы ты меня послушалась, я был бы уже на фронте. А вынужден с вами возиться". Он ушел добровольцем. Три недели добивался, что с него бронь сняли. Так вот, 22 июня 1941 года как сейчас перед глазами. 3 часа ночи. Мы в отеле. Я его потом нашла. Несколько лет назад я была в Евпатории – стоит на месте двухэтажный отель "Крым". Все в вестибюле, полно народу. Ночь. Все стоят. И слышны – я их сейчас слышу! – взрывы. Никто не понимает, в чем дело. Только на другой день узнали, что это бомбили Севастополь. Мама в отчаянии, не может понять, что происходит. А мой 14-летний брат (а там был он, 12-летняя сестра и я, а старший остался дома) говорит маме: "Мама, это маневры"... Помните, раньше надевали белые чехлы на кресла?

Леонид Велехов: Да, конечно.

Мариэтта Чудакова: В полотняном чехле кресло, и на нем, раскинув руки, с закрытыми глазами лежит женщина. И все говорят – она в обмороке. А я лезу к маме, дергаю ее за юбку и говорю: "Мама, мама, говорят, что тетя в обмороке, а вот же она на кресле. Где этот обморок?" (Смех в студии). Я еще не знаю этого слова.

Через два дня примчался отец. Он был то ли в Керчи, то ли в Одессе, в командировке. Он занимался кошельковыми неводами. Он инженер был по кошельковым неводам. А я так рада – папа приехал, привез мне конька морского засушенного. А там идет энергичный разговор. И мы едем на поезде. Я ничего не знаю – рада, что с папой и мамой. В Евпатории хорошо, а домой ехать тоже хорошо. Мы уезжали в эвакуацию дважды. Сначала он нас отправил. А мама остановилась в Кинешме, все ехали в Астрахань. Там жила ее сестра. Она все-таки была в положении. И там на рынке услышала, как говорят, что в Москве бомба попала в наркомат рыбной промышленности, многих разбомбило на крыше. Папа уже в армии, но еще в Москве. Это начало сентября. Они еще на крышах дежурили. Мама берет меня подмышку и на грузовиках добирается в Москву. И я второй раз вижу папу, я в большом восторге. И вот он нас отправляет уже 16 октября. Знаменитый день, как вы знаете. Он сажает нас в теплушку. А я известна была тем, что никогда не плакала. А тут передо мной папа в пилотке, я цепляюсь за его шею и кричу благим матом на весь перрон: "Папочка! Никуда не поеду без своего папочки!" Меня просто отдирают от него. Мама потом рассказывала – в теплушке женщины плачут. У них своего горя хватает, но я их пронзила. Они сказали: ребенок чувствует – отец не вернется. Маму порадовали. Потом уехали. Зиму провели, вернулись осенью 1942 года.

Папа провоевал рядовым в пехоте, а заведовал в институте сектором. Он с большим трудом добился, чтобы его направили в действующую армию, но не в ополчение. Он ушел добровольцем. Он все московское сражение целиком отвоевал. Под Ржевом он валялся в снегах. Его чудом спасли, отправили в госпиталь в Уфу. Антибиотиков не было, и от воспаления легких лечили очень долго. Но дали две недели отпуска. Он приехал к нам в Кинешму и увидел родившуюся в январе дочку. И потом вернулся в Москву и поплыл на барже в Сталинград. И там пробыл все месяцы Сталинградской битвы. Не писал ни разу оттуда, ни одной открытки. И когда мама ему предъявила в свое время эту претензию уже вскоре после войны, он сказал: "Клавочка, зачем было писать? Я знал – мы отсюда живыми не выйдем. Столько техники было у немцев. Помню, на передовой подбегает почтальон в каске, наклоняется к окопу, мой товарищ дает ему треугольничек. Тот убегает, а через двадцать минут моего товарища убивают. Мне было больно думать, что его нет уже, а письмо идет от него, как от живого". На моего папу это почему-то очень действовало.

Леонид Велехов: Я это очень хорошо представляю.

Мариэтта Чудакова: На вас это тоже могло бы подействовать?

Леонид Велехов: Да.

Мариэтта Чудакова: Он сказал: "Я хотел, чтобы вы привыкли, что меня уже нет". И это, что меня подбадривает всегда, когда говорят, что у нас все плохо, а дальше будет еще хуже. Я говорю – нет, я так не считаю. И рассказываю про своего папу на войне. Как все настоящие фронтовики, папа очень мало рассказывал, но зато каждую фразу я запомнила. "Мы, - говорит, - идем с сержантом по улице Сталинграда. Что такое улица Сталинграда? Это уже поле боя. На нас заходит на бреющем полете "мессершмитт". Мы бросаемся в кювет, он бомбит и улетает. Мы встаем, идем дальше. Опять на бреющем полете "мессершмитт". Мы опять бросаемся по обе стороны дороги. Он бомбит, улетает. И когда он пошел на бреющем в третий раз, сержант воскликнул: "Хан-Магомедов, так это он на нас с тобой заходит!" Дочка, представь себе, сколько было техники, если на двух пехотинцев "мессершмитты" охотились!" Так вот, когда я рассказываю это знакомым, то говорю: "Вот мой папа не писал, был уверен, что не выйдет оттуда живым. В результате, кто через год пошел по Садовому кольцу? Армия Паулюса. Значит, в нашем народе что-то такое таится". Для меня это очень важные факты.

Леонид Велехов: Я вашу аллюзию понял. (Смех в студии.)

Ваша юность пришлась на сталинскую эпоху. Сталинисткой были?

Мариэтта Чудакова: Конечно, была. Я пошла в 9-м классе смотреть не него в гробу. Единственная из всей семьи. Папа разбудил меня в 6 утра словами: "Вставай! Сталин умер!" Вот это я прекрасно помню. Я встала. Потом ко мне в девять утра прибегают зареванные мои подруги, одноклассницы. Мы во вторую смену учились. Что делать? И я принимаю решение – идем в Колонный зал. Его уже ночью выставили. Мы туда мчимся – Трубная площадь, Пушкинская. Войти нельзя – огромная очередь. И тогда мы додумались – бежим по улице Горького, находим проходной двор недалеко от Дома Союзов, забираемся в этот дом. А подъезды закрыты. Подъезды были проходные, но подъезд на Пушкинскую закрыт. Мы забираемся к окну над подъездом, выбираемся на козырек и прыгаем в сугроб с козырька. А это довольно высоко – наверное, метра два с лишним.

Леонид Велехов: Март – и еще сугробы, московские зимы!

Мариэтта Чудакова: Конечно! В марте всегда были сугробы. И никто их не убирал. А это метров двадцать до Дома Союзов, может быть, пятьдесят. Влезаем в очередь. Люди в таком состоянии, что никому и в голову не приходит сказать: "Девочки, вы куда тут лезете". Все как окаменелые. Это потрясающая была очередь. Полное молчание. Мы влезли, нам никто ни слова. Я не могу в молчании идти – это понятно. (Смех в студии). Поэтому я пристаю к одному мужчине, который с нами движется: "Скажите, пожалуйста, а как вы думаете, а кто теперь будет вместо товарища Сталина? Товарищ Молотов?" Понятно, что происходит с мужчиной. Он мечтает, чтобы или я провалилась сквозь землю или он. И таким дрожащим голосом говорит: "Не знаю, девочка". Вот это я прекрасно помню. Увидели Сталина, как положено. Войти в метро можно было только на «Кировской», нигде больше нельзя было войти. И уже когда мы входили, раздавались первые истошные крики.

Леонид Велехов: Уже началась ходынка.

Мариэтта Чудакова: Уже началась. Дома меня уже похоронили. Два старших брата ходили, коммунисты. Все трое были коммунисты – папа и два брата. Это были коммунисты, считающие, что они тут принесут наилучшую пользу стране. Это было все такое очень серьезное. Они вернулись, не попав в Дом Союзов. Спасло меня только то, что я очень рано сориентировалась. Мы выбежали прежде, чем все это началось.

А кончился мой сталинизм полностью в течение трех часов марта 1956 года. Я вошла в Коммунистическую аудиторию МГУ слушать доклад Хрущева из уст парторга нашего факультета. Мы его называли Одноногий Волков, он был фронтовик без ноги, на костылях. Он объявил: "Сейчас будет зачитан документ ЦК КПСС. Обсуждению не подлежит". Человек 350 в этой аудитории помещалось, в основном студенты. И раздался недовольный гул. Только спустя годы я поняла – вот в чем была разница между 1953-м и 56-м. Потому что при Сталине этого недовольного гула быть не могло! Дальше он читает три часа. И никогда не забуду, как я выхожу на нашу прекрасную балюстраду нашего старого здания на Моховой, одна выхожу. Второй курс, второй семестр, мне 19 лет. В голове у меня горит фраза: "Нет, я никогда не пойду за идеей, которая требует миллионы жертв". Все было кончено. А мне прямой путь был туда, в партию. У меня дома было три коммуниста. И я всегда говорю такую фразу: "Не считая присутствующих, более честных людей в своей жизни я не встречала, может быть, и не встречу". Я должна была идти за ними.

Леонид Велехов: А отца вашего и братьев хрущевское разоблачение убедило?

Мариэтта Чудакова: Могу рассказать дословно, как мой отец вернулся через неделю. У них читали на несколько дней позже, чем в МГУ. Он был всегда смуглый, быстро загорал, и смуглота у него сохранялась всю зиму. Тут я увидела, что он белый, как стена. Я просто испугалась. Он считал, что его отец… Ему сказали – 10 лет без права переписки – он верил, что он где-то там в лагере умер.

Леонид Велехов: А это был расстрел, на самом деле.

Мариэтта Чудакова: Ну, конечно. Ему справочку выдали, что умер в лагере от воспаления легких. Это я потом выписала дело и узнала, что ничего не подписал, ни в чем не признался. И твердой рукой подпись. Я подписей насмотрелась, видела, какие подписи становятся. У него абсолютно твердой рукой. Видимо, был из чистого железа или из платины.

Но это я отвлеклась немного. Так вот, дословно передаю вам слова отца. В них есть странность своя, но мой отец дураком не был, как говорится. Значит, сколько людей думали так же, как он: "Я не знал, что Сталин знает. Я считал все это ошибкой трагической, но я думал, что он не знает". Молчание. Я сижу – ни жива, ни мертва. Никогда не видела отца в таком состоянии. "Я не понимаю, почему те, кто знали, не убили его". Молчание. И коронная фраза (мой отец не умел врать и не умел краснобайствовать): "Если бы я знал, я пожертвовал бы всем и убил бы его". Подразумевалось, что и своей жизнью, и семьей. Да, мой папа сделал бы это, я думаю. Я на его стороне в этом.

Леонид Велехов: Потрясающая история. Какие потрясающие самобытные оценки всего этого.

Мариэтта Чудакова: Я его понимаю очень хорошо. Я противница смертной казни, но я не противница личных действий человека, когда это защита, когда человек выступает против человека вооруженного во всех смыслах. И от того исходит опасность для женщин, детей и стариков. Человек берет на себя ответственность.

Леонид Велехов: Но это Сталин. А когда наступил у вас какой-то момент истины в отношении Советской власти в целом? Какие-то иллюзии оставались еще?

Мариэтта Чудакова: Нет, нет! Я всегда говорю, что после доклада Хрущева понять про Октябрьский переворот, про Ленина было делом техники. Поэтому как добросовестная студентка я сразу взялась читать Ленина. Сталин – понятно, а как там с Лениным? Я стала читать том за томом его собрание сочинений. Все ясно! Не надо никаких дополнительных материалов. Перед нами человек сумасшедший, нечеловеческой целеустремленности, для которого не существуют люди и их жизни в его стремлении к цели. Это настоящий ученик Нечаева. Он его обожал. Он возмущался тем, как Достоевский его вывел, возмущался "Бесами". Это был самый настоящий ученик Нечаева, которого очень многие революционеры презирали.

И даже мне было самой смешно и несколько жалко, что Сталин оказался просто учеником Ленина. У них разница в чем? Что Сталин был садист, а у Ленина садизма не было. Для него люди были шахматные фигурки. У него никакого сладострастия к убийству не было, а у Сталина – сколько угодно. И когда Ленин пишет, что для примера надо расстрелять не меньше тысячи, или пишет: повесить 100 человек (главное – круглые цифры) и пусть долго висят. Ни малейшей мысли, что в этом селе мимо повешенных отцов будут ходить дети. Нет у него этой мысли. Для него человечество не существовало. Я все это узнала в студенческие годы. Поэтому для меня Сталин, Ленин, Советская власть в течение двух-трех лет совершенно слились в нечто целое. У нас некоторые с высоты своих кресел заявляют, что 1991 год был самой большой геополитической катастрофой века. Самой большой геополитической катастрофой был Октябрьский переворот.

Леонид Велехов: 1917 год, конечно.

Мариэтта Чудакова: Именно геополитической.

Леонид Велехов: Он перевернул все развитие человечества.

Мариэтта Чудакова: Для Александра Павловича Чудакова, моего однокурсника, не был событием доклад Хрущева. Он это знал, потому что у его деда, когда при нем упоминали Сталина, не было другого слова, кроме: "Бандит!" Его не посадили только потому, что половину города выучили мои незабвенные свекор и свекровь.

К моему свекру пришел НКВДэшник и сказал: "Павел Иванович, окоротите старика – посадим". Честно предупредил.

Леонид Велехов: Преимущество маленького города – все друг друга знают.

Мариэтта Чудакова: И когда рядом были урановые рудники, на которые посылали приговоренных к смерти, и все дома обсуждали это, что там работают политические приговоренные, когда преподавали в школе у Саши доценты Ленинградского университета, хотя им не положено было, но не хватало учителей, когда дома велись такие разговоры, конечно, Саша знал все. Для него это открытием не было. Мы с ним подружились на 3-м курсе.

Леонид Велехов: Поразительная история нашего отечества.

Мариэтта Чудакова: Да, история нашего отечества очень интересная. Лучше всех сказал Глазков:

"Век двадцатый – век необычайный.

Чем столетье интересней для историка,

Тем для современника печальней".

Леонид Велехов: Эту часть нашего разговора невозможно не начать с Михаила Афанасьевича Булгакова. Почему им занялись? Это была какая-то дань моде, модной конъюнктуре? Как вы пришли к Булгакову?

Музей Михаила Булгакова в Москве
Музей Михаила Булгакова в Москве

Мариэтта Чудакова: Это карты легли. Я, конечно, его читала в аспирантуре – все, что было напечатано. Я занималась очень широко советской литературой, поэтому я Булгакова прочитала в аспирантском зале, в научной библиотеке, все, что было напечатано. Поступаю работать в отдел рукописей Библиотеки имени Ленина. Через год начинает приходить тремя порциями архив Булгакова от Елены Сергеевны. Она сохранила через всю войну этот архив. Прошло еще какое-то время. Дальше ко мне обращаются – кто у нас специалист по советской литературе? Начинайте обрабатывать. Вот как я пришла к Булгакову.

Леонид Велехов: И быстро в него влюбились, в Булгакова?

Мариэтта Чудакова: Я была потрясена, конечно, личностью. Во-первых, мы, несколько человек из отдела рукописей, прочли "Мастер и Маргариту" раньше, чем он был опубликован, и даже раньше, чем пришел архив Булгакова. Потому что до этого к нам пришел архив Павла Сергеевича Попова, булгаковского друга и биографа. И там был экземпляр "Мастера и Маргариты", который Елена Сергеевна перепечатала после смерти Булгакова и подарила Павлу Сергеевичу. Его наш секретарь парторганизации чуть ли не в партийный сейф положил. Кто-то из наших сотрудниц узнал, как открывать этот сейф. И мы вечерами его читали. Четыре человека научных сотрудников после работы, конечно, сидели, окаменев. Я помню это впечатление от жары на Патриарших прудах. Все исчезало! Это что-то потрясающее! У меня была заготовлена фраза, жалко, что ее так и не удалось произнести. Я думала, что если нас накроют, то я скажу: "Искусство принадлежит не партии, а народу!" (Смех в студии). Жалко, что не пришлось.

Первое издание романа "Мастер и Маргарита" в журнале "Москва"
Первое издание романа "Мастер и Маргарита" в журнале "Москва"

Леонид Велехов: Вы сказали, что читали и как будто исчезали, растворялись страницы.

Мариэтта Чудакова: Да.

Леонид Велехов: А у Олеши есть такой пассаж, помните?

Мариэтта Чудакова: Еще бы! Про Достоевского.

Леонид Велехов: Вот про этот эффект растворения страниц.

Мариэтта Чудакова: "Лиловое, хвостатое имя Настасья Филипповна..." Второе. Меня потрясла его личность. У Булгакова, в его письме правительству, есть замечательные слова, которые не все понимают, может быть, до конца. "Я не шепотом в углу выражал эти мысли. Я заключил их в драматургический памфлет и поставил этот памфлет на сцене", - гордо написал он. И вот мне это было необычайно близко – вот это единство личности и творческой работы. Для меня это было очень близко и заманчиво, я бы сказала, потому что у нас как было принято? Говорит одно, думает другое, пишет третье. Правильно?

Леонид Велехов: Да, конечно!

Мариэтта Чудакова: Вот Булгаков дал образец. Что угодно, но в самих текстах не сдавался никогда.

Леонид Велехов: А теперь в сегодняшний день погрузимся. Вы ведь помимо литературоведческой своей работы очень активно погружены в современную жизнь и занимаетесь просветительством – ездите с лекциями, развозите книги по библиотекам. Отдача есть какая-нибудь?

Мариэтта Чудакова: Огромная! В прошлом году я включила в конкурс, уже 4-й Всероссийский конкурс библиотекарей под названием "Время Гайдара", вопрос школьникам – что нового вы узнали о 90-х годах из книги "Егор"? И я была потрясена. В прошлом году пришло девять сочинений, в этом году пришло еще больше из разных мест. Вот пример: "У нас в нашей семье все по-разному относились к 90-м годам. У бабушки было одно мнение, у папы – другое, у мамы – третье. У меня никакого. Я ничего про них не знала. Я родилась после них. И вот мы провели несколько вечером за столом. Я читала куски из книги "Егор", мы обсуждали". Больше всего меня пронзила фраза: "Мы молчали, думали". Много ли у нас сейчас молчат, думают? У нас человек сейчас говорит раньше, чем он подумал. И пишет в Интернете раньше, чем подумал. "И так прошло несколько вечеров. В результате у нашей семьи стало общее мнение об этом периоде". Отдача есть?

Леонид Велехов: Да!

О политике. Вы с вашим оптимизмом подписываете письма против войны с Украиной. Вы верите, что эти письма могут возыметь действие или делаете это для очистки совести?

Мариэтта Чудакова: Все действует! Я это подписываю, перемещаю в Фейсбук, вслед за мной множество людей подписывают. Я подписываю и подаю пример. Я нисколько не цепенею перед этими 86 процентами, которые говорят – пусть у нас в два раза увеличилась стоимость продуктов, а все равно все хорошо. Я перед ними не цепенею, потому что по-другому смотрят "всего лишь" 15 миллионов людей. 15 миллионов умных и порядочных людей. Да это огромная сила!

Леонид Велехов: Ваш оптимизм неистребим!

Мариэтта Чудакова: Вы попробуйте - возразите! Сатаров лучше всех сказал. Ему говорят: "Вы знаете, большинство же против вас". Он сказал: "Не говорите мне про большинство! Не просто большинство, а все считали, что Вселенная крутится вокруг Земли. Один человек считал иначе! Пожалуйста, при мне не говорите про большинство". Я ему рукоплещу!

Леонид Велехов: Вы в 2008 году, когда президентом стал Медведев, вы тогда сказали в каком-то интервью или написали, в общем, возразили против термина "эпоха Путина". Вы сказали: "Эпохи Путина нет. Была эпоха Ельцина. А это – время Путина, не больше". Вы до сих пор продолжаете думать, что эпохи Путина нет?

Мариэтта Чудакова: Конечно! На эпоху не тянет. Ну, что вы! Мы потеряли все. Какая эпоха, ребята?! Я патриотка. Нас поддерживает Зимбабве, КНДР. Россия потеряла всех своих доброжелателей, всех своих союзников. Я никак не могу считать, что у нас такая эпоха. Это у нас такое получилось странное время. (Смех в студии)

Леонид Велехов: Замечательно!

Мариэтта Чудакова: Как всегда, временное.

Леонид Велехов: Мы с вами рядом стояли на прощании с Борисом Немцовым. У вас при всем вашем оптимизме не было ощущения, что вы прощались с последней надеждой?

Мариэтта Чудакова: Нет. Россия страна большая. Он бы сам не согласился с этим. Он работал на то, чтобы надежда не умирала.

Леонид Велехов: Замечательно! Вопрос в контексте всего вами только что сказанного чисто риторический. У вас нет ощущения безысходности и безвыходности?

Мариэтта Чудакова: Боже мой! Я страну проехала от Владивостока до Москвы на машине. Чтобы в такой стране чувствовать безысходность – это смешно! (Смех в студии)

Леонид Велехов: Грандиозно. Спасибо!

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

Российский Открытый (Международный) фестиваль документального кино АРТДОКФЕСТ / Russian Open Documentary Film Festival “Artdocfest”

ЕВРОПА ДЛЯ ГРАЖДАН

XS
SM
MD
LG