Ссылки для упрощенного доступа

Эйфория накануне Дня открытых убийств


Восхождение на гору Бештау 3 мая 2015 года. Ставропольский край

Александр Даниэль: "Мы живем в чудовищной стране, в чем-то гораздо более несвободной, чем 50 лет назад"

"Вот меня спрашивали: почему я написал повесть "Говорит Москва"? Я отвечал: потому что я чувствовал реальную угрозу возрождения культа личности. Мне возражают: при чем здесь культ личности, если повесть написана в 1960–61 году. Я говорю: это именно те годы, когда ряд событий заставил думать, что культ личности возобновляется... Мне говорят: вы оклеветали страну, народ, правительство своей чудовищной выдумкой о Дне открытых убийств. Я отвечаю: так могло быть, если вспомнить преступления во время культа личности, они гораздо страшнее того, что написано у меня и у Синявского... По поводу другого моего произведения – то же самое: почему вы написали "Искупление"? Я объясняю: потому что считаю, что все члены общества ответственны за то, что происходит, каждый в отдельности и все вместе".

Эти слова 50 лет назад произнес Юлий Даниэль, выступая с последним словом на процессе, на котором судили его и Андрея Синявского. Спустя полвека Сталин снова возвращается в Россию – он на знаменах в руках молодых, в рассуждениях министров о достижениях советского времени.

Суд над Синявским и Даниэлем
Суд над Синявским и Даниэлем

Суд над Синявским и Даниэлем был одним из самых явных свидетельств завершения "оттепели" после сталинского правления. За диссидентство, открытое выражение критических по отношению к власти взглядов, люди платили все большую цену. Сам процесс воспринимался как возвращение сталинских методов, – замечает Александр Даниэль, сын писателя, в ответ на вопрос, в чем его отец видел возрождение культа личности:

Александр Даниэль
Александр Даниэль

– Мне представляется, он чувствовал примерно то же, что чувствовала московская интеллигенция в целом. Насколько реальной была эта опасность – отдельный вопрос. Эта опасность, конечно, не возрождения сталинизма во всей его полноте, но новых заморозков после "оттепели", и она как раз была в сознании тогдашней интеллигенции подтверждена именно делом Синявского и Даниэля в первую очередь. Мне кажется, тут произошла некоторая аберрация: скорее произошел некоторый разрыв между тем, что хотела новая послехрущевская власть, и общественными ожиданиями, которые возрастали с 1956 года. Понятно же было, что ХХ съезд, XXII съезд и то разоблачение сталинизма, которое провел Хрущев, – обществу этого было крайне недостаточно, это была половинчатая и совершенно не полная рефлексия о недавнем прошлом. Люди хотели большего, а большего им не разрешалось. И чем более люди самоосвобождались, тем больше чувствовался разрыв между этим внутренним освобождением и тем, что правительство не хотело двигаться никуда дальше, боялось двигаться дальше. Вот это и было причиной ощущения заморозков. Потому что на самом деле 1965-66 год – это еще не время, когда все подряд давили, наоборот, в это время и фильмы выходили, и книжки еще выпускались прогрессивного толка, "Новый мир" еще не разгромили. Но людям этого было уже мало, люди хотели большего, люди хотели чувствовать себя гражданами, а это ни в коем случае не позволялось. Собственно говоря, в творчестве Юлия Даниэля ожидание и предощущение довольно значимая вещь. Все, о чем он писал, было основано на опыте прошлой эпохи, на опыте сталинизма, и он очень остро ощущал самое главное, на мой взгляд, – дефицит гражданской ответственности. Его осудили всего за две повести и два рассказа, две небольших повести, в этих повестях главная тема – гражданская ответственность. А гражданская ответственность – это то, чего власть решительно не хотела допускать, чтобы люди чувствовали себя ответственными за то, что происходит с ними, со страной.

Каждый в ответе за все

– Речь идет о том, что это не Сталин, Берия и еще один-два человека создали такую страну, – это ответственность каждого. Это расходится с обычным пониманием развенчания культа Сталина, – собственно, развенчание культа личности означает, что был один человек, который все извратил, испортил прекрасную советскую, коммунистическую идею, мы здесь ни при чем, и теперь все хорошо. В произведениях Даниэля фактически говорится о прямо противоположном – дело не в Сталине.

– Совершенно верно, это главная мысль и "Искупления", и повести "Говорит Москва" – каждый в ответе за все.

– Эта мысль разделялась советской интеллигенцией? У меня ощущение, что даже те, кто приветствовал разоблачение культа личности, часто исходили именно из того, что это Сталин виноват. По идее, для них эта концепция вины каждого, она – против шерсти.

Ты говорил, что у тебя была свобода пить вино. Вино было отравленное. Свобода купаться в море – в море сидели слухачи с аквалангами. Свобода писать картины – они были написаны потом, пролитым в Магадане и Тайшете. Свобода любить женщин – ​они все были невестами, женами и вдовами тех самых... Они продолжают нас ре-пре-ссировать! Тюрьмы и лагеря не закрыты! Это ложь! Это газетная ложь! Нет никакой разницы: мы в тюрьме или тюрьма в нас! Мы все заключенные! Правительство не в силах нас освободить! Нам нужна операция! Вырежьте, выпустите лагеря из себя! Вы думаете, это ЧК, НКВД, КГБ нас сажало? Нет, это мы сами. Государство – это мы. Не пейте вино, не любите женщин – ​они все вдовы!..
Из рассказа Даниэля "Искупление"

– Наверное, разделялась. К середине 60-х многие чувствовали собственную гражданскую ответственность за происходящее. И свидетельство тому – реакция интеллигенции на процессе Синявского и Даниэля. Люди понимали, что это не Брежнев и не Семичасный посадили этих двух писателей. Это не в мыслях, а в поступках выражалось, люди начали говорить – это и было формой несения гражданской ответственности за происходящее. Может, это и не была так четко сформулированная, как в повестях Юлия Даниэля, мысль. Но поступки говорят о том, что значительная часть советской интеллигенции, по крайней мере, пришла к тому, что молчать нельзя.

– Эта мысль в "Искуплении": "тюрьма в нас". Это напоминает слова девушек из Pussy Riot, которые, выйдя из мест заключения, говорили в интервью, что разницы никакой нет, что в тюрьме нет свободы, что снаружи нет свободы. И художник Петр Павленский примерно так же высказывался. Но это еще более радикально – тюрьма внутри, надо разбираться с самим собой, а вовсе не с тем, что вокруг.

– Мне нечего здесь сказать, именно это хотел сказать Юлий Маркович. Это, собственно говоря, иная формулировка, "освободите прежде всего самих себя", "Правительство не в силах нас освободить, освободитесь сами".

– И, фактически, это и стало мотивом диссидентского движения – нельзя молчать, несмотря на последствия.

– Да.

Мы живем сейчас в чудовищной стране

– Я это проговариваю, чтобы перейти к современной России, не прямо транспонировать все, но посмотреть, насколько изменилась ситуация. Сейчас много говорят о возрождении сталинизма, о возвращении Сталина, и тут можно спорить, потому что, кажется, люди, которые сейчас возвеличивают Сталина, не очень понимают, о чем они говорят. И, кажется, изменилось что-то в отношениях интеллигенции, если она еще существует, и общества. Сейчас нет этой проблемы – "промолчать", нет необходимости и преодолевать себя.

– Во-первых, насчет молодежи, которая выходит с портретами и знаменами сталинскими, давайте попробуем применить ту максиму Юлия Даниэля, давайте начнем с самих себя. Кто виноват в том, что молодежь нашла себе этого кумира и что не удалось толком рассказать молодежи, что это было за время? Мы виноваты, мы несем за это ответственность. Личная моя гражданская ответственность состоит именно в том, чтобы пытаться объяснять людям, что такое опыт сталинизма, вообще опыт ХХ века. Если молодые люди выходят с этими знаменами – это значит, я плохо работаю. Что касается того, что люди не молчат сейчас. Мне кажется, все-таки, несмотря на то что мы живем сейчас в чудовищной стране, в каком-то смысле гораздо более несвободной, чем 50 лет назад, тем не менее, есть изрядное число людей, которые не молчат. Интеллигенция – я полагаю, что интеллигенция все еще существует в России, среди интеллигенции довольно много людей, которые не молчат.

– Говорит Москва. Передаем Указ Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик от 16 июля 1960 года. В связи с растущим благосостоянием... навстречу пожеланиям широких масс трудящихся... объявить воскресенье 10 августа 1960 года... Днем открытых убийств. В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан, за исключением лиц, упомянутых в пункте первом примечаний к настоящему Указу. Примечания. Пункт первый. Запрещается убийство: а) детей до 16-ти лет, б) одетых в форму военнослужащих и работников милиции и в) работников транспорта при исполнении служебных обязанностей.
Потом радио сказало:
– Передаем концерт легкой музыки...
Мы стояли и обалдело смотрели друг на друга.
– Странно, – сказал я, – очень странно. Непонятно, к чему бы это.
– Объяснят, – сказала Зоя. – Не может быть, чтобы в газетах не было разъяснений.
– Товарищи, это провокация! – Игорь заметался по комнате, разыскивая рубашку. – Это провокация. Это "Голос Америки", они на нашей волне передают!
Из повести Даниэля "Говорит Москва"

– В этом нет передержки, когда вы говорите, что страна сейчас в чем-то более чудовищна, чем 50 лет назад?

– Нет передержки. 50 лет назад мы не воевали с Украиной.

– 50 лет назад – это за два года до введения войск в Чехословакию.

– Это очень похожая история, я понимаю. Но все-таки то, что происходит сегодня, я чувствую как еще более чудовищное, чем то, что произошло в августе 1968-го.

– Можно услышать сравнения того, что происходит сейчас внутри страны, с 1937 годом, с преследованиями советских времен. Хотя это сравнение некорректно.

– Если говорить о 1937 годе, о Большом терроре, то есть одна важная аналогия, сближающая наше время именно с периодом Большого террора. Дело в том, что это было время великого энтузиазма, эти убийства, расстрелы массовые происходили на фоне всеобщего или почти всеобщего энтузиазма. Откройте газеты того времени, и вы это увидите. Ощущение самоупоения, которое было у значительной части народа в годы Большого террора, очень напоминает ту эйфорию, которая охватила значительную часть людей в марте 2014 года.

– Это правда. От многих нынешних новостей мурашки бегут – когда вспоминаешь про "День открытых убийств".

– Идея "Дня открытых убийств" в повести "Говорит Москва" – это как раз идея, что убивает не власть, убиваем мы сами друг друга. Это опять идея личной ответственности, гражданской, но личной.

– Вернемся к вопросу об интеллигенции. Я не имел в виду, что интеллигенции не существует, людей того же качества, – вопрос в том, какую роль играет интеллигенция сейчас. Она была очень важна для общества, это был относительно небольшой процент населения, голос которого звучал громко. Сейчас ощущение, что эта конструкция разобрана или в XXI веке все, может быть, совсем по-другому устроено. Вам не кажется, что она уже не так важна, она не влияет так?

– Очень резко изменилась иерархия ценностей у людей, и у многих людей изменилась, на мой взгляд, к худшему. Несколько лет назад, как вы помните, было что-то вроде телевизионного опроса относительно того, кто в России великие люди, и тогда все переживали по поводу того, что первое или второе место занял Сталин. Но на самом деле гораздо страшнее другое – то, что Пушкин оказался на 8-м или 10-м месте, это знак того, как теперь люди относятся к самому главному, что есть в России – к российской культуре, к русской культуре. Это, по-моему, ужасно. Интеллигенция – творцы культуры, прежде всего. Понятно, что если культура оказывается на 8-м или 10-м месте в стране, в сознании людей, то и роль интеллигенции тоже действительно сильно понижается и голос ее не так слышен, как был слышен тогда, 50 лет назад, несмотря на всю несвободу, которая была 50 лет назад. Если возвращаться к делу Синявского и Даниэля, была услышана Лидия Корнеевна Чуковская, был услышан Варлам Шаламов, которые публично откликались на этот процесс. А сейчас это как-то все, такие голоса звучат сегодня, их много, намного больше, наверное, чем было 50 лет назад, но звучат они под сурдинку.

Юлий Даниэль, начало 1960-х
Юлий Даниэль, начало 1960-х

– Даниэль, отсидев, остался в Советском Союзе, скончался, не дожив и не увидев крушения СССР.

– Да, он умер в 1988 году.

– Можно ли сказать, что дело диссидентов, людей, которые "не молчали", – побеждает в конце концов?

– Боюсь, что нет, я бы так не сформулировал, боюсь, на сегодняшний день ощущение такое, что мы проиграли. Не знаю, что будет завтра, страна наша непредсказуема, но сегодня ощущение проигрыша. Впрочем, вопрос не в выигрыше или проигрыше политическом, вопрос в том, ставим ли мы себя в зависимость от того, проигрываем мы или выигрываем. Я полагаю, что людям, которые не могут молчать, нужно исходить из этого, а не из того, побеждают они или проигрывают. Они не могут молчать, они и не молчат – это очень хорошо, это важно, даже если их не слышат или плохо слышат, все равно молчать нельзя.

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

Материалы по теме

Рекомендованое

XS
SM
MD
LG