Ссылки для упрощенного доступа

Фанатики нападают на сторонников Pussy Riot, гомофобы мешают проведению ЛГБТ-фестиваля "Бок о бок", православные активисты атакуют защитников парка Торфянка, бастующие дальнобойщики собираются в Химках… В книге Виктории Ломаско "Другие России" рисунки соседствуют с текстом, заменяя привычные репортерские фотографии. Реплики персонажей записаны тут же, словно в комиксе.

Книга "Другие России" вышла в США и в Англии в переводе Томаса Кэмпбелла. "Эта книга о том, что у каждого есть заслуживающая внимания история, и Ломаско наблюдает за гомофобами так же, как за ЛГБТ-активистами, националистами наравне с антифашистами. В ее портретах есть замечательная непосредственность, которая придает красочности и человечности даже самым мрачным историям", – пишет рецензент британской газеты "Гардиан".

Как определить жанр этой книги?

Виктория Ломаско объясняет:

– Кому-то может показаться, что моя книга – это сборник коротеньких рассказов с иллюстрациями, потому что там нет раскадровки, как в комиксе. Другие, наоборот, считают, что Other Russias похожа на комикс.

Я работаю в жанре графического репортажа, с комиксом его роднит только то, что это истории, в которых текст и изображения одинаково важны, между двумя этими элементами синтез. Но в комиксе обязательно используется раскадровка – художник должен рисовать, придумывая композиции не отдельных рисунков и даже не композицию страниц, а композицию книжных/журнальных разворотов. Это значит, что невозможно импровизировать. Если даже художник делает зарисовки в полевых условиях, потом он должен их полностью перекомпоновать так, чтобы кадры сложились в единую композицию разворота.

Разворот из книги ”Other Russias”, издательство n+1, Нью-Йорк
Разворот из книги ”Other Russias”, издательство n+1, Нью-Йорк

Для меня принципиально важно рисовать на месте событий, важен ритм рисования и импровизация

Я спрашивала Джо Сакко, самого известного в мире рисующего журналиста, автора книг "Палестина", "Журнализм" и многих других, как он выстраивает свою работу. Джо ответил, что делает фотографии, а не зарисовки на месте событий, свои комиксы он рисует дома. А для меня принципиально важно рисовать на месте событий, важен ритм рисования и импровизация.

– Когда этот жанр появился? Наверное, до изобретения фотографии, когда журналисты рисовали для газет. Да и сейчас вот так рисуют судебные заседания, если запрещено фотографировать в зале суда.

– Да, в XIX веке была распространена профессия "художник-корреспондент" – фотографировать было неудобно, дорого и часто невозможно. Художники-корреспонденты рисовали светские события при дворе, экспедиции, суды и, конечно, войны. Их целью было сделать познавательные изображения – показать, как выглядело событие во всех деталях. Сейчас авторы документальных комиксов и графических репортажей перед собой такой цели не ставят – к чему? У всех есть фотоаппараты, все могут снимать фото и видео. Рисование стало более субъективным, более эмоциональным, более ритмичным.

Вы воспринимаете фотоискусство как конкурента, ведь оно фактически уничтожило этот жанр?

У зрителя больше доверия к рисованной истории

– Мне кажется, время, когда фото отменяло рисование, проходит. Сегодня миллионы людей каждый день делают миллионы хороших фотографий – кадрируют их, пропускают через фильтры и т. д. В гигантском потоке фоток художественная фотография перестает восприниматься как настоящее искусство. А когда человек видит графическую историю, он останавливается, начинает рассматривать, выделяет ее среди остального материала.

Во-вторых, у зрителя в чем-то больше доверия к рисованной истории. Все же знают, что любую фотографию можно изменить в фотошопе, кадрировать, ретушировать, а художнику, если у него есть репутация, он не работает на заказ, больше доверяют.

В-третьих, обычные репортажи в основном делаются для медиа, есть заказчик и дедлайн. Я вижу, как рядом со мной работают обычные журналисты. Например, Other Russias завершается репортажем про протест дальнобойщиков в Химкинском лагере. Журналисты приезжали в лагерь, только когда была новостная повестка, и быстро делали свои репортажи. А я могла приезжать в любое время, сидеть там часами, просто наблюдать ткань жизни и документировать маленькие изменения. В чем-то это больше похоже на работу социолога, чем журналиста.

В-четвертых, фотография не позволяет и близко такой пластической свободы, как рисунок. Представьте, происходят какие-то события темным зимним вечером, но для сюжета не очень важно, что темно и падает снег, – в своей работе я могу запросто убрать темноту и снег, сделать четкий линейный рисунок. Захочу, еще больше подчеркну, что темно, ничего не видно. Захочу, совмещу в одном рисунке несколько временных моментов. Ни один мой рисунок нельзя повторить камерой. Например, рисуя митинги, я жду, когда в моем "кадре" появятся представители разных политических взглядов. Если бы работал фотограф, то он был бы вынужден сначала сфотографировать анархистов, а потом националистов, а я могу соединить это в одной композиции и не считаю, что грешу против реализма, – ничего не выдумываю, это просто более плотное наслоение временных моментов.

Из графического репортажа «Хроника сопротивления» (часть слов скрыто, из-за требований законодательства РФ – прим.редакции)
Из графического репортажа «Хроника сопротивления» (часть слов скрыто, из-за требований законодательства РФ – прим.редакции)

в графическом репортаже приходиться сразу думать о двух ритмических волнах – текста и изображения

В-пятых, практически во все рисунки включены документальные реплики персонажей, также рисунки объединяет авторский комментарий. В обычном репортаже один автор пишет текст, а другой делает фотографии, и даже если они очень слаженно работают, полного синтеза между текстом и изображением не будет. Я же не просто сначала пишу текст, а потом делаю рисунки или, наоборот, сначала рисую, потом пишу текст, в графическом репортаже приходится сразу думать о двух ритмических волнах – текста и изображения.

Реплики, естественно, русскоязычные, но книга ваша вышла сначала в Америке, потом в Великобритании и русского варианта нет. Это случайность или российские издатели боятся?

– Это не случайность. У меня были попытки предлагать свои работы к публикациям в России, но я устала от игнорирования, отказов и публикаций без гонораров. В своей области я вышла на международный уровень и не смогу развиваться дальше, если продолжу работать как активист на бесплатных началах.

– В России не воспринимают этот жанр в принципе или дело в том, что ваши темы не востребованы мейнстримными медиа?

Реальный протест только начинается

И то, и другое. И цензура, и мы всегда отстаем, всегда только смотрим, что там востребовано на Западе. После того, как книга была опубликована в Америке и у меня прошел тур с персональными выставками и презентациями в лучших американских университетах, появились кое-какие рабочие предложения и в России. До этого на протяжении последних лет была почти полная изоляция.

– Книга называется "Другие России". Какие "другие России" вас увлекают, какие вам хочется рисовать?

– В книге две рубрики – Invisible и Angry, они следуют в хронологическом порядке. Где-то семь лет назад я занялась графическим репортажем, потому что поняла, что хочу выйти за пределы своего обычного пространства – общения с художниками и дизайнерами в московских галереях. Захотелось услышать голоса людей из других социальных слоев. После каждого репортажа мое видение социальной, политической ситуации в России расширялось. В первую очередь я делала репортажи для себя, потому что такая работа помогала мне меняться. С этой же целью – понять происходящие события и свое место в них – наверное, многие идут в журналистику.

В публичном пространстве никого, кроме представителей власти, нет, остальные лишены голоса и прав

В 2012 году начались и закончились массовые оппозиционные митинги, а где-то с 2015 года стал распространен локальный протест с четкой социальной повесткой, как например, Химкинский лагерь дальнобойщиков. Документирования различных форм сопротивления, гражданских инициатив стало для меня более интересным, чем изучение закрытых социальных групп. У нас в публичном пространстве никого, кроме представителей власти, нет, остальные лишены голоса и прав. Поэтому интересно, как люди пытаются объединяться и как меняется их политическая повестка. Например, сначала я наблюдала за протестным лагерем рядовых москвичей, которые защищали свой парк Торфянка от строительства на его территории церкви. Поначалу они говорили: "Политика нас не интересует. Нас интересует только наш парк, мы его спасем и больше никогда никаким активизмом заниматься не будем". Но сейчас в России любое общественное действие – это политика. К ним пришли с обысками, многих из них избили, и они стали понимать, что даже спасение этого маленького несчастного парка на окраине Москвы – это политика. С дальнобойщиками то же самое. Они говорили, что хотят только, чтобы отменили плату за проезд по федеральным трассам, отменили "Платон". Почти сразу по телевидению их назвали проплаченными Западом агентами. К ним домой пришли представители Центра "Э", стали запугивать их семьи, стало понятно, что и это политика. Если ты смеешь хоть что-то говорить о своих правах, значит, ты уже оппозиция, значит, ты хочешь устроить Майдан, и значит, надо избивать таких людей, запугивать, обыскивать.

– Я прочитал в вашей книге историю о Можайской колонии для несовершеннолетних, которая ведет творческий обмен с подобным заведением в Буэнос-Айресе. Вот это действительно другая Россия, о которой даже я, журналист, не подозревал. Как вы в этой колонии оказались и существует ли обмен с Аргентиной до сих пор?

Рисунок из Новооскольской девичьей колонии
Рисунок из Новооскольской девичьей колонии

В России любое общественное действие – это политика

Нет, не существует, потому что все это происходило на волонтерских началах. Есть такая организация "Центр содействия реформам уголовного правосудия", ее директор Наталья Дзядко по собственной инициативе решила не просто привозить гуманитарную помощь, но и проводить творческие занятия для подростков. И она на протяжении многих лет находит людей, которые готовы прочитать лекции, провести уроки. В течение четырех лет я была таким волонтером, проводила уроки рисования в Можайской колонии для мальчиков и в Новооскольской для девочек. Когда моя приятельница ездила в Аргентину, мы через нее организовали творческий обмен с аргентинской колонией. Они нам прислали свои рисунки, стихи, даже записали музыку, а мы им. У них в колонии выходит рисованный журнал, там они опубликовали наши рисунки. Все это было очень увлекательно, но без какой-то материальной базы невозможно продолжать.

– После событий 2011–12 годов протесты, которые проходит сейчас, кажутся довольно унылыми. Какое у вас впечатление о протестном потенциале этой второй, невидимой России?

На самом деле реальный протест только начинается. Когда в 2012-м мы выходили на митинги, это воспринималось нами в какой-то степени как модное развлечение: мы такие продвинутые, мы можем сделать селфи с креативными протестными плакатами. Мы приходили на митинг, слышали со сцены, какого числа следующий митинг, и между этими мероприятиями жили своей приватной жизнью. А сейчас есть множество локальных инициатив, которые намеренно не освещаются медиа, но там происходит работа и борьба каждый день. В первую очередь, конечно, дальнобойщики, которые создали свой союз Объединение перевозчиков России.

– Да, но они ничего не добились, несмотря на то что протесты идут очень давно. И нельзя сказать, что протесты идут по нарастающей, скорее угасают.

Либеральная интеллигенция и леваки могут только поплевывать сверху. Пока мы сами от этого снобизма не избавимся, власти будет очень легко справиться с любой протестной инициативой

– На самом деле то, что они предпринимают, это героические усилия. Например, крупные забастовки, которые были в Дагестане. Кто их поддержал из других слоев общества? Пока у нас не будет взаимной поддержки, никто ничего не сможет добиться. Я бы не сказала, что то, что происходит в химкинском лагере, это угасание протеста. Они чего-то добились, и плата за проезд не такая высокая, как правительство предлагало вначале, еще в чем-то пришлось пойти им навстречу. Просто мы ко всему относимся настолько пренебрежительно...

Рисунок из графического репортажа «Дальнобойщики, Торфянка и Дубки»
Рисунок из графического репортажа «Дальнобойщики, Торфянка и Дубки»

Были очень показательные майские митинги, когда часть людей вышла на проспект Сахарова протестовать против реновации, а другая часть вышла на Тверскую, как предлагал Навальный. Я пошла на проспект Сахарова. Было очень грустно, что когда вышли люди, которые никогда до этого не выходили ни на один митинг, некому организовать их и поддержать социальную повестку. Либеральная интеллигенция и леваки могут только поплевывать сверху. Пока мы сами от этого снобизма не избавимся, власти будет очень легко справиться с любой протестной инициативой.

– Но тем не менее вы считаете, что протесты только начинаются.

А куда деваться? Экономический кризис нарастает. Если мы говорим не про Москву, по стране растет безработица, люди с трудом выживают. Сейчас еще ситуация ухудшится, и что им еще делать, как не протестовать? Конечно же, повсюду проходят маленькие забастовки не выплачивают зарплату, закрывают предприятия, повышают коммунальные платежи.

– Протест протесту рознь, есть такой отважный протест, как в Венесуэле или на украинском Майдане, а есть лагерь дальнобойщиков, к которому Москва, как вы сами сказали, относится с абсолютным равнодушием. Что называть протестом?

В гражданских инициативах я вижу много отваги

– Как вы хотите, чтобы после пустоты, отсутствия какого-либо понимания, как отстаивать свои социальные, экономические права, начались такие протесты, как в Венесуэле?

В гражданских инициативах я вижу много отваги. Люди, которых серьезно избили, выходят из больницы и опять идут в лагеря, защищать парки "Торфянку", "Дубки", "Дружба". Например, сейчас избили мою хорошую знакомую Александру Парушину, муниципального депутата, которая борется против реновации. Это ее не остановило. Это не отвага? Когда я делала свою первую книгу "Запретное искусство", православные активисты угрожали мне физической расправой, было очень страшно. Какую вы отвагу хотите? Все, кто участвует в гражданских инициативах, находятся постоянно под угрозой.

– Вы приходите в лагерь дальнобойщиков с блокнотом и рисуете их. Как они к вам относятся, легко ли вам наладить с ними контакт, понимают ли они, что вы делаете?

Дальнобойщики были рады любым людям, наверное, думали: "Толку от нее мало, но ведь хочет поддержать, пусть сидит, рисует". Потом, когда после публикации репортажа есть реакция например, какие-то денежные пожертвования, получается, что на самом деле рисующий журналист это тоже журналист. Очень часто герои репортажей сначала относятся доброжелательно-снисходительно, а после публикаций хотят, чтобы я продолжала работать с их темами.

– Вы показываете им рисунки во время работы?

Конечно, показываю.

– Нравится?

– Кому-то не нравилось, как именно их нарисовала: "Я не такой страшненький, я моложе". Но в основном всем нравится.

На политических судах, например, на прениях по "узникам 6 мая", заседания специально проводили в очень маленьких зальчиках, где максимум помещается 30–40 человек. Встает вопрос, кто из журналистов сможет туда пройти? Как и другие журналисты, я приходила сильно заранее и караулила около двери, но когда попадала внутрь, журналисты начинали кричать: "Как вам не стыдно?! Журналисты из "Ведомостей", из "Новой газеты" не смогли войти, а вы кто такая вообще, что имеете наглость занимать место?"

Рисунок с процесса «Узников 6 мая»
Рисунок с процесса «Узников 6 мая»

На самом деле я не знаю таких местных журналистов, кого бы нон-стоп переводили на другие языки. Практически все мои работы переведены на английский, многие на немецкий, французский, чешский, польский, испанский и другие языки. Графические репортажи годами распространяются в интернете, в различных изданиях, показываются на международных проектах. А кто сейчас без профессиональной надобности вернется читать обычные репортажи про "узников 6 мая", кто сохранил эти газеты?

– Я сейчас вам звоню в Кыргызстан, в город Ош. Это какой-то необычный проект?

Мне кажется, что мы сейчас живем в каком-нибудь 1907 году, когда прошли волнения, а после них еще сильней репрессии

– Собираю здесь материал для своей третьей графической книги, на этот раз связанной с исследованием постсоветского пространства. Это далеко не первая моя поездка в Кыргызстан, до этого в 2014 году месяц жила в Бишкеке, потом еще приезжала в Бишкек с мастер-классами, в прошлом году преподавала социальную графику в Оше. Сейчас тоже преподаю и рисую сама. Это крайне интересный опыт – ездить по постсоветскому пространству, пока нас еще что-то объединяет, и отображать процессы как советское постепенно отмирает и другое приходит ему на смену.

– А что приходит ему на смену?

В разных местах разное. В Грузии вместо русского приходит английский язык, ориентация на Европу. Молодежь стремится учиться на Западе. На юге Кыргызстана, где сейчас нахожусь, приходит ислам, с каждым годом все больше женщин в хиджабах, ранние браки, общество становится более консервативным.

Рисунок из готовящегося репортажа «Поездка в Ош»
Рисунок из готовящегося репортажа «Поездка в Ош»

– А что приходит на смену советскому в России?

Россия тоже очень разная. Например, Москва особый город. В Москве мне кажется, что мы сейчас живем в каком-нибудь 1907 году, когда прошли волнения, а после них еще сильней репрессии, еще сильней цензура, неудачные войны, много амбиций, которые ничем не подкреплены, общество находилось в томительном сне, депрессии. Власть транслирует ту же самую идею самодержавия, православности, народности, ничего другого у них нет.

– И 1907 год – это время, когда жанр художника-репортера был очень востребован.

Думаю, тогда у части общества имели успех политические художники. Было много журналов с политической сатирой, карикатурами.

– В каком-то смысле прекрасное время.

Не думаю, что оно было такое прекрасное. Одна из моих настольных книг "Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году" начинается цитатами из дневников художников, писателей, поэтов накануне 1917 года. Это такая жесточайшая депрессия – никогда ничего не будет, нет воздуха никакого, нет жизни, полнейшая апатия. Я сейчас так же себя в России ощущаю и всегда очень рада оттуда уехать.

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG