Ссылки для упрощенного доступа

Что чувствует фотограф на войне? В эфире фотографы Денис Синяков и Владимир Вяткин

Сергей Медведев: Сегодня я хочу поговорить об иконографии смерти, о тех образах смерти, насилия и страдания, которые нас окружают, приходят к нам с экранов телевизора, с первых полос газет и журналов, и о тех людях, которые стоят за этими образами: о фотографах, работающих в горячих точках, фотографирующих образы смерти. Об этике военной фотографии – в сюжете нашего корреспондента Антона Смирнова.

Антон Смирнов: Строгая и прямая фиксация войны началась с появлением фотоаппарата. Ужасы войны теперь могли быть задокументированы и растиражированы. Порой удачная фотография могла прекратить конфликт, а иной раз, наоборот, разжигала агрессию. Так, медиаистерия вокруг первой чеченской войны помогла завершить ее меньшими потерями. А события в Донбассе показали, как журналисты способны усилить конфронтацию между сторонами военного конфликта.

Полная видеоверсия программы

Строгая и прямая фиксация войны началась с появлением фотоаппарата

Сами фотографы стали полноценными акторами происходящих событий. Безусловно, это не могло не отразиться на их мировоззрении. Кто-то прекратил карьеру военного журналиста, кто-то абстрагировался, воспринимая увиденное просто как работу, а были и те, кто взял в руки оружие.

Сергей Медведев: У нас в гостях фотографы Денис Синяков и Владимир Вяткин, семикратный лауреат премии World Press Photo.

Фотограф – это актор или свидетель? Обладает ли он некоей субъективностью на войне?

Денис Синяков: И да, и нет – в том смысле, что фотограф, сам того не понимая, часто становится орудием некоторой пропаганды с обеих сторон. Но фотографу довольно сложно оставаться субъективным. Например, я в силу разных причин больше не снимаю военные конфликты, но, оглядываясь на прошлое, понимаю, что снимал их не так, как снял бы сейчас. Я не видел того, что понимаю сейчас, мои фотографии, возможно, могли быть орудием некоей пропаганды.

Сергей Медведев: А что бы вы сделали иначе?

Денис Синяков: Каждый конфликт не похож на другой, и в идеале было бы неплохо, если бы фотограф разбирался в сути происходящего. Как пишет Толстой, победа под Бородино случилась не потому, что Кутузов гениальный полководец, а у Наполеона заболел зуб. Все случилось только потому, что уставшая французская армия хотела оказаться на квартирах в Москве и выпить вина. Соответственно, это и стоило снять фотографу, если бы он жил в то время: ту французскую армию, которая была мотивирована именно этой усталостью.

Сергей Медведев: То есть речь о внутренних, психологических, скрытых причинах войны, а не о внешней канве боевых действий?

Денис Синяков: Именно так. Например, на Донбассе присутствие российских войск снять сложно, но они были: мне приходилось снимать ополченцев, но при этом я точно знал, что ими командовали чеченцы. Соответственно, сняв ополченцев, я подтверждаю точку зрения РФ, что солдат нет, а это воюют шахтеры, но при этом в джипе сидят два чеченца, которых показать невозможно. Не очень понятно, что делать в такой ситуации. Даже понимая суть конфликта на юго-востоке Украины, я не могу его объективно документировать.

Сергей Медведев: Вы документируете то, что попадает в ваш объектив, но при этом вы не можете сказать: "я видел и другое".

Мои фотографии могли быть орудием некоей пропаганды

Денис Синяков: Конечно. Я могу это описать, но здесь присутствует фотодокумент. Все равно будут оперировать моими фотографиями, это, возможно, появится в российских СМИ, даже если я снимал не для них.

Сергей Медведев: Владимир, а вы активный участник событий? Или вы стараетесь отстраниться и просто документировать происходящее, и это как некий взгляд бога на то, что внизу?

Владимир Вяткин: Все зависит от целей и задач. Я никогда не ездил на войну снимать войну. Для меня война – это не тема, а некое событие и место съемки. На войне можно найти десяток тем – в тюрьме, в психиатрической больнице, в школе. На войне и во всех учреждениях, где появится фотограф, нас никто не ждет. Мы мешаем воевать. Там свои законы и свои отношения между противниками. Это было всегда – и в 1812 году тоже. Два маршала, французский и наш, встречались накануне битвы на нейтральной полосе, выпивали вина, обсуждали моду, а завтра они воевали.

На войне свои законы. И в тюрьме, и в психиатрической больнице, и в школе, и в детском саду, и в булочной свои законы, свои порядки. И любой из нас, появляясь там, мешает людям жить в нормальном ритме. Если солдаты начинают пришивать подворотнички, ясно, что они готовятся к моему появлению.

Сергей Медведев: Но, с другой стороны, сейчас война становится все более информационной. Очень часто воюющая сторона через фотографов хочет подать свою картинку происходящего. Без картинки нет события.

Владимир Вяткин: Мы сейчас говорим о телевидении или о фотографах? Это разные вещи. Телевидение – это сейчас часть национальной политики, и государство заинтересовано, чтобы телевидение снимало, скажем, в Сирии.

Государства не всегда заинтересованы в тех фотографиях, которые мы приносим. Я всю жизнь работал на заказ в идеологической организации. И я знал, что можно снимать, а что нельзя, что снимать нужно, а что бессмысленно: меня за это выгонят, мне за это не заплатят. Поэтому, в зависимости от цели и задачи у меня была сверхзадача – найти в той или иной ситуации свою тему. Лучшие темы, которые я нашел, – это Никарагуа в 1986 году.

Сергей Медведев: И как вы сформулируете эту тему?

Мы мешаем воевать. На войне свои законы и свои отношения между противниками

Владимир Вяткин: Мой очерк назывался "Шпион номер 13" – о девятилетнем мальчике. У него была майка с номером 13 (под этим номером играл кто-то из футбольных звезд). И мальчик за шоколадку, за десять долларов вынужден был сливать информацию через реку Коко, и сгорали деревни с той и с этой стороны. И он понимал, что он их уничтожает. Это была самая романтичная, самая экстремальная, самая красивая моя война.

Сергей Медведев: Война может быть красивой?

Владимир Вяткин: Да. Революцию в Никарагуа делали 14–17-летние, молодые люди, самые бесшабашные. Кто погибал в начале Второй мировой войны? 20-летние. Мой отец в 22 года закончил войну в Берлине в звании младшего лейтенанта, командира танка Т-34. И я постоянно ставил себя на его место, а его – на свое: а что бы сделал он? Для меня война – это элемент жизненной романтики, связанной с жутким психологическим и физическим экстримом. И на тех войнах, которые я прошел уже после армии, я, наверное, компенсировал свою недослуженность в Советской армии.

У меня там была очень тяжелая задача. Если бы я был вольнонаемным прапорщиком, то за два года я бы вырос и в звании. Все то, что накопилось за время экстрима срочной службы, каким-то образом мне немножко помогло в дальнейшем. У меня были великолепные командиры, которые учили меня выживать.

Сергей Медведев: Денис, а для вас есть какая-то романтика в войне?

Денис Синяков: Когда я был моложе, была. Мне хотелось быть причастным к пулу военных фотографов. В свое время я работал в международном иностранном агентстве. Не каждый фотограф агентства мог поехать на войну, для этого нужно было попасть в этот пул. Я мечтал туда попасть, и я в него попал. Но потом, со временем я понял, что на самом деле это дикая рутина. В этом нет никакой романтики для фотографа. Это, как правило, время ожидания. Когда-то я был прикомандирован к американским войскам в Афганистане. Был некий элемент поиска и расследования в Южной Осетии, когда мы встретили колонну Ямадаева, атаковавшего Грузию в 2008 году.

Почему фотографы рвутся на войну? С одной стороны, им кажется, что это хорошая возможность сделать себе имя, а с другой, снимать на войне довольно просто. Ты всегда находишься в некоем театре, где перед тобой разворачивается что-то довольно глобальное. Это гораздо сложнее, чем снимать повседневную жизнь, земского священника, например. Тем более, сейчас легко купить билет и поехать в ту же Сирию. Если раньше на боевых действиях присутствовали пять-шесть самых известных, самых опытных и вдумчивых фотографов, то сейчас на линии разграничения их сотни.

Сергей Медведев: А среди военных фотографов есть женщины?

Денис Синяков: Да, довольно много женщин. И вообще, фотографы все совершенно разные, с разным бэкграундом и образованием, каких там только нет – и воспитанные, и полные негодяи, и вдумчивые, и рефлексирующие...

Сергей Медведев: Собственно, корни этого нашего эфира – в одной фотографии, которая появилась достаточно давно, но недавно ее обсуждали в соцсетях. Это фотография Макса Авдеева, сделанная им на Донбассе: убитая женщина сидит в подполе с банкой помидоров или огурцов. Она спустилась, ее там убило и засыпало. И развернулись большие дискуссии относительно этой фотографии и относительно того, насколько фотограф может чередовать такие командировки на Донбасс с фэшн-съемкой. Слово Максу Авдееву.

Камера – это такой щит, который всегда находится между тобой и героем

Макс Авдеев: Я начинал как репортажный фотограф. Последние два-три года я в основном работаю как коммерческий фотограф, то есть снимаю для глянцевых изданий рекламу, продолжая иногда делать журналистские и редакционные заказы – они могут быть связаны с фотожурналистикой. В фотожурналистике или в глянцевой работе визуальный подход для меня тот же самый.

Я первый раз оказался там в 2014 году, когда все только начиналось, и не было понятно, насколько все это серьезно. Уже произошла история с Крымом. Следующий заказ, который я получил, был в конце января 2015 года. Возник такой профессиональный интерес – оказаться там, где действительно что-то происходит, что-то меняется, понять, как это выглядит вживую. Все совершенно не так, как ты представляешь.

Это выглядит, как фотографии Второй мировой войны: ты смотришь какие-то архивные кадры и понимаешь, что все точно так же. Лица людей, в принципе, выглядят одинаково – и заросшие все одинаково, и вши у всех одинаковые. Печки-буржуйки, которые люди ставили в блиндаже… Все абсолютно такое же… Кажется – вау! – XXI век, у вас спутники, айфоны, шлемы виртуальной реальности и все остальное, а при этом все продолжают жить, накрывшись бетонной плитой и под землей.

Понятно, что трагедий очень много. Люди, живущие на окраине Донецка или оказывающиеся в деревнях под Артемовском, изолированные…

Камера – это такой щит, который всегда находится между тобой и героем. Она заслоняет, сглаживает какие-то острые эмоциональные углы. У тебя просто нет времени переживать, ты всегда занят работой.

У многих бывает профессиональная депрессия

Если ты постоянно занят только тяжелыми драматичными сюжетами, то потом очень сложно вернуться к нормальной жизни. У многих бывает профессиональная депрессия. Но, к счастью, жизнь немножко разнообразнее. Она другая. Когда меняются темы съемок, это не дает моему восприятию мира смещаться в какую-то одну сторону, а, наоборот, расширяет его. Я понимаю, где нейтральная точка.

Сергей Медведев: Одна из вещей, которые удивили меня, это то, что человек спокойно переходит от фотографии убитой женщины с банкой помидоров у себя в подвале где-то в Славинске к гламурной девушке. Денис, это нормально, что фотограф так меняет ракурсы, переходит с войны на мирную жизнь?

Денис Синяков: Мне нравится высказывание Максимишина по поводу этого путешествия фотографа через разные социальные слои, в том числе, в разные реальности. Обычному человеку это довольно сложно. Если я не журналист и не фотограф, и у меня определенное социальное положение, то мне не очень комфортно находиться среди людей сильно выше или, наоборот, сильно ниже меня по социальной лестнице. А тут ты, как квант, путешествуешь между этими слоями и совершенно гармонично чувствуешь себя в разных ситуациях, потому что тебе любопытно одновременно находиться в разных слоях, общаться с разными людьми.

Денис Синяков
Денис Синяков

В этом смысле я понимаю Максима, который, не занимаясь такой журналистикой, вдруг оказался и в Донецке, благодаря чему снял довольно мощную историю. Как я понимаю, рядом с ним находились и Пономарев, и Козырев – довольно мощные военные журналисты. Но их фотографии не очень похожи на его историю, в том числе потому, что у него не было тормозов. И он совершенно гармонично ощущает себя и в другой реальности.

Сергей Медведев: Макс Авдеев говорит, что камера – это некий щит, за который можно спрятаться. Владимир, а что для вас камера – это инструмент, щит, за которым вы скрываетесь, это ваше алиби?

Владимир Вяткин: По большому счету это интеллект.

Сергей Медведев: Вы думаете камерой?

Государства не всегда заинтересованы в тех фотографиях, которые мы приносим

Владимир Вяткин: Именно! Я согласен с Денисом, что война сейчас стала слишком доступна. Когда я в 1980 году ехал в Афганистан (а я был первый профессиональный фотограф, поехавший туда), я четыре раза сдавал в райкоме партии экзамен по марксизму-ленинизму, научному атеизму и международному положению. Мои коллеги из АПН (Агентства печати "Новости") ехали работать в Токио, Берлин, Париж, Лондон, Нью-Йорк без экзаменов, а меня четыре раза гоняли! А я год назад закончил университет. Пока я не сказал главному редактору: "Не может этого быть! Я еду на войну, а они едут просто работать в долгосрочные командировки", – тогда перезвонили туда, и сказали: да. Там сидели ветераны войны, ветераны революции, 70–80-летние старички с орденами.

Сергей Медведев: Ах, у вас была эта комиссия старых большевиков?!

Владимир Вяткин: Да! Я ехал добровольцем! Они перезвонили: "А о какой войне идет речь?" Два года скрывали, что в Афганистане идет война. Моя задача была – ни слова "война". Поэтому у меня и тема-то из Афганистана называлась "Запах войны". Я не видел войны, только чувствовал ее запах.

Эта тема у меня родилась очень интересно. Аэропорт в Кабуле, температура воздуха за 40 градусов. Жара выбивает из нормального ощущения объективной реальности. Стоит зачумленный десантник и четыре ящика в высоту, накрытые маскировочной сеткой. Идет офицер лет 25–26. И я в шутку так говорю: "Что, запчасти?" Он отвечает: "Никому не нужное мясо". И я понял, что это "груз 200", сотни трупов! И когда он это сказал, я почувствовал запах. Вот от этого у меня и возникла тема "Запах войны". А вернувшись в Москву, я вынужден был изменить название: "Слепая революция". Через 14 лет я увидел характеристику на себя: "К дальнейшему командированию в республику Афганистан Вяткина Владимира Юрьевича – нецелесообразно. Ситуацию понимает неверно, политически не готов".

Сергей Медведев: Какие чувства испытывают за объективом люди, которые десятилетие за десятилетием снабжают нас образами смерти, страдания, которые, может быть, помогают людям, но, с другой стороны, раскрывают их страдания, делают частное всеобщим? Рассказывает военный корреспондент Олег Климов.

Олег Климов: Когда я еду что-то снимать, у меня всегда есть мотивация. Мне кажется, что я еду снимать на войну со своей камерой, потому что я делаю мир лучше или, по крайней мере, пытаюсь сделать его лучше, показывая все эти ужасы войны, которые встречаются на моем пути.

Мне кажется, что я пытаюсь сделать мир лучше, показывая ужасы войны

Реальность немножко другая. Например, я знаю случай в Афганистане, когда тележурналисты, чтобы снять телевизионный сюжет, попросили афганцев за деньги пострелять с одной линии фронта на другую. Это закончилось смертью солдат и военными действиями. Я знаю, например, телевизионных журналистов, которые оставили камеру и взяли оружие. Есть очень много примеров, когда журналисты просто впадали в беспробудное пьянство. Очень трудно остановиться, потому что в мире, где идет война, люди думают, что завтра они умрут. А в мире, где нет войны, люди думают, что они будут жить вечно.

Мой личный пример. Я решил не ездить на войну, но мне продолжали звонить редакторы: "Ты чего, боишься, что ли? Ну, давай, парень, поехали! Ты десять лет снимаешь войну. Почему – нет?" – "Нет. Я больше не могу, я устал". Я стал испытывать постоянный немотивированный страх: например, боязнь летать на самолетах, ездить в такси, в машинах на заднем сиденье где-нибудь в горах, потому что всегда кажется, что там снайперы.

Сергей Медведев: Денис, когда столько времени находишься в зоне конфликта по соседству со смертью, видишь трупы, фотографируешь их, формируется ли какая-то привычка к этому, а, с другой стороны, нет ли классического посттравматического синдрома?

Денис Синяков: На войне я всегда старался снимать людей. Мне кажется, это главная история человека. Как правильно сказал Владимир, неважно – это война или другая кризисная ситуация, или просто жизнь. Возникает странное ощущение: ты возвращаешься в Москву, едешь из аэропорта "Домодедово", видишь прекрасное шоссе, горят огни кафе, и ты думаешь, насколько земля маленькая. Буквально в двух часах лета на самолете происходит дикий ужас, а здесь совершенно нормальная жизнь. Как говорят украинцы: на юго-востоке идет война, но при этом в Киеве совершенно мирная жизнь, хотя и происходит мобилизация. Наш Земной шар настолько маленький, что это безумие пора каким-то образом останавливать, а ситуация с каждым годом становится только хуже и хуже.

Сергей Медведев: Владимир, а для вас война – это травма или наркотик, адреналин? Вы говорите – романтика. Вас раз за разом тянет на эти конфликты? Какие вы снимали?

Владимир Вяткин: Начиная с 1979 года – Вьетнам, конфликт с китайцами, Афганистан, Никарагуа, Ангола, Сирия, Югославия, Чечня, Нагорный Карабах, Приднестровье…

Почти вся классическая литература XIX века основана на том, что герой, потерпевший неудачу в любви, едет на войну – это великолепная возможность доказать любимой даме свою смелость и героизм. И я знаю фотографов, для которых это было одной из причин гибели…

Война – это великолепная возможность доказать любимой даме свою смелость и героизм

За гибелью фотографа на войне стоит очень много вопросительных знаков. Об этом умалчивают. Это большой запрет – рассказывать о том, каким образом погиб Соловьев, Яцына, Секретарев. У нас с коллегами ушло много времени на то, чтобы это выяснить.

Сергей Медведев: Но мы знаем, как погиб во Вьетнаме Роберт Капа.

У вас есть понимание того, что люди, ходящие рядом со смертью, так или иначе, контактируют с ней? Осознание того, что вы ходите близко со смертью, проецируется на остальную жизнь?

Владимир Вяткин: Слава богу, я не считаю себя военным фотографом. Я возвращался с войны, а на следующий день сидел в первом ряду Большого театра и снимал "Лебединое озеро". И моя жена, великолепная пианистка, говорила: "Вяткин, мне подружки сказали, что ты вчера сидел в первом ряду. Там билеты по две тысячи долларов". Я отвечал: "Мало того, мне еще заплатили за это". Так что для меня это некий контраст.

Недавно я приехал в Тулу снимать ветерана Великой Отечественной войны, оружейника, а он умер. Рота Почетного караула спускала гроб с героем по лесенке хрущевской пятиэтажки. Я шел впереди и снимал. И вдруг сзади – свадьба. Пьяные, веселые ребята с шарами выскакивают выкупать невесту. Радость жизни слишком близко соседствует с приближающейся смертью. Я все снимаю на контрастах.

С 1979 года главная тема моих командировок на войну – это "Музыка войны". Я долго себя убеждал, что не буду снимать трупы, ужасы. Меня спрашивают: "А какая война была самой страшной?" Это та война, где я был один, не зная английского языка. И я дважды был отчислен, не попал на войну. Есть интернет – набирают по паспорту имя, фамилию, все ордена, медали, где я был: "Дедушка, домой – спать. Еще раз появишься здесь – живым отсюда не уедешь".

Для меня война – это не развлечение и не доказательство… Хотя в первые войны один из стимулов был – доказать своим любимым, что я нормальный мужик.

Сергей Медведев: Денис, а для вас есть какая-то мотивация, чтобы ехать, или вас просто послали, и вы выполняете работу? Помимо чисто профессиональной, есть ли какая-то внепрофессиональная, этическая мотивация – например, сделать мир лучше?

Денис Синяков: Меня не посылали. В Рейтере или Франс Пресс для того, чтобы тебя посылали, нужно тебе самому проситься в пул. Здесь нужно получить некое доверие: ты поедешь на войну и там не облажаешься.

Когда я был моложе, у меня была такая мотивация, что в нашем веке все довольно комфортно и безопасно, и вот эту мускульность проявить негде. Это было наивно: тогда казалось, что ты поехал на войну, и твоя жена подружкам на вопрос: "Где твой муж?" скажет, что муж не где-то там в офисе штаны протирает, а он в Афганистане с американскими войсками или с русскими в Грузии. Это тешило самолюбие и тщеславие. В общем, бред. В молодости мною двигало скорее желание быть известным.

Сергей Медведев: А сейчас? Вот вы приезжаете – у вас есть какое-то сочувствие к людям? Может ли вообще фотограф оказывать сочувствие, или он бесстрастный хроникер происходящего?

Денис Синяков: У меня всегда было сочувствие. Мой любимый военный фотограф в то время был Джеймс Нахтвей. В фильме про него была такая мысль: почему у него фотографии такие мощные и искренние? Только потому, что люди, которых он снимал, ему доверяли. Вот женщины в Косово оплакивают убитого родственника, а он снимает это, находясь непосредственно рядом с ними. Всегда возникал вопрос: "Не мешает ли он? Как он туда попал?" Он туда попал, прежде всего, потому, что эти женщины ему доверяли. Он принимает часть их боли на себя. Он это делает, не притворяясь, а совершенно искренне чувствуя весь ужас происходящего и боль утраты. Мне кажется, единственный шанс для военного фотографа быть интересным – это когда ты искренен, когда ты по-настоящему разделяешь все это.

Сергей Медведев: То есть фотограф думает, что, фотографируя этих женщин, которые хоронят своих убитых, он, может быть, помогает им разделить это горе, а с другой стороны, помогает другим людям, чтобы этого никогда больше не было, чтобы страдание не осталось анонимным?

Денис Синяков: Я боюсь, что он никому не помогает и даже не думает о том, что это что-то изменит. Он движим другими мотивациями.

Сергей Медведев: Чисто профессиональными или все-таки внепрофессиональными? Вы профессионалы, но когда вы выполняете эту свою работу на грани жизни и смерти: и своей, и чужой, – у вас появляются какие-то сверхпрофессиональные мотивации?

Денис Синяков: Безусловно.

За гибелью фотографа на войне стоит очень много вопросительных знаков, об этом умалчивают

Владимир Вяткин: Да. Своими фотографиями мы не можем решить проблемы войны и мира, но можем их обозначить. Война сейчас стала слишком доступна для многих. Сейчас время документальных фиксаторов. Я еду за одной фотографией – сделать образ. Год назад в Дубае вручали премию мне и Дону Маккалину – это выдающийся военный фотограф, 84-летний англичанин. Два дня он передо мной ходил гоголем, а потом увидел макет моего альбома, и у нас сложились обалденные отношения. И когда ему вручали награду "За выдающийся вклад", он сказал: "Вы не мне вручайте. Вот сидит Владимир. Он снимает самого себя, у него каждый солдат – это он сам. Я не знаю, как он это снимает". Он сформулировал то, к чему я стремлюсь, но я не мог сам для себя так сформулировать цель и задачу поездки.

Владимир Вяткин
Владимир Вяткин

Поехать на войну – это не самоцель. В первые две войны я ехал добровольцем, было любопытно, интересно. Я долгие годы убеждал себя, что не буду снимать убитых. В Чечне это было и небезопасно, а потом, чтобы снять трупы, надо еще до них добраться.

Первая и вторая чеченские войны – это две разные войны. На первой – вся фактура ужасов. Война была доступна. Ты открываешь дверь из подвала дома, где живешь – и вот раздавленный солдат. А вторая чеченская война – шаг влево, шаг вправо – все! Ты приехал на экскурсию, и тебе показывают то, что можно показывать.

Многие из тех, кто едет снимать, не учились фотожурналистике. Они даже не понимают, что такое художественный, а что такое документальный образ, как происходит трансформация из документа в художественность, из художественности в документ. Война – это великолепное средство для обозначения имени без особых интеллектуальных и образовательных вложений.

Сергей Медведев: О фотографии в современном информационном пространстве говорит фотограф Макс Шер.

Макс Шер: Камера искажает реальность. Это в ней заложено. Другое дело, что на протяжении, допустим, почти всего ХХ века это слабо осознавалось. Фотографическое изображение воспринималась как абсолютная достоверность свидетельства. Но это, конечно, не так. С одной стороны, камера искажает, а, с другой, без этого искажения невозможно воспринять реальность. Но это свойство любого образа, не только фотографического. Зная это, можно относиться с определенной долей скепсиса к любым изображениям.

Фотограф, начиная работать, смотрит на мир сквозь призму изображений, которые он раньше видел. И требуется достаточно много усилий и времени для того, чтобы на базе всего этого сформировать какой-то свой угол зрения. Таким образом, фотограф из потребителя изображений становится их производителем.

Камера искажает реальность – это в ней заложено

У меня выработался определенный визуальный язык. Соответственно, это и есть набор неких штампов. Есть же иллюзия, что именно твой взгляд и есть настоящий взгляд на реальность. С другой стороны, пока я не вижу больших противоречий между моим визуальным языком и реальностью. Как только начну видеть, видимо, придется что-то менять.

Сергей Медведев: Фотограф может брать в руки оружие для самозащиты?

Денис Синяков: Нет. Это совершенно разные вещи. Мне часто предлагали пошмалять и американцы, и русские. Но даже если никто этого не видит, я категорически против. Я против того, чтобы мой ребенок играл игрушечными пистолетами или имел дома военную технику. Все это провоцирует круг насилия. Это не шутки. К сожалению, сейчас такой тренд: говорят, что "можно повторить"… Люди не понимают ужасов войны.

Сергей Медведев: И стоящий здесь за окном памятник Михаилу Калашникову…

Денис Синяков: На мой взгляд, это ужасно.

Сергей Медведев: Владимир, а вам доводилось брать в руки оружие в ходе конфликтов?

Владимир Вяткин: У меня был автомат в Никарагуа, и у меня не могло его не быть, потому что это национальная культура. Там любой ребенок с пяти-шести лет был с автоматом. Мы едем, у меня четыре телохранителя. Жутко жарко. Они отключаются. Пока они не отключились, я всем потихоньку автомат ставил на предохранитель. Я отключаюсь, потом смотрю – он опять снят с предохранителя. У меня были два телохранителя – дамы, которые отказались работать со мной только потому, что они не видели на моем плече автомата.

Всякое искусство – это искусство обмана. Литература тут стоит на первом месте. На втором месте, как ни странно, фотография. Основа фотографии – ее документальность. Я говорю не о фотошопе, а о документальной фотографии, которой вы верите больше. Но стоит поставить под этой фотографией одно слово, и ее смысл переворачивается на 180 градусов. Поэтому любое осмысленное вмешательство человека с фотоаппаратом в жизненную человеческую жизнь – это наш театр, его театр, мой театр, ваш театр.

Сергей Медведев: Знаменитый фотограф Кевин Картер, получивший Пулитцеровскую премию, сделал свой кадр в Сомали: умирающая от голода девочка лежит на солнцепеке, а рядышком сидит стервятник и ждет, когда она умрет. Как он потом писал, он сидел рядом с этой умирающей девочкой и потратил несколько часов, чтобы сделать хороший кадр. Он говорит, что не видел смерти девочки: их увезли на вертолете. Но когда он сделал это признание, началась кампания травли, и через год после этого он покончил жизнь самоубийством. Должен ли был фотограф вмешаться, помочь девочке? Или для него было важнее донести миру страдания сомалийского народа?

Люди не понимают ужасов войны

Денис Синяков: Кевин, безусловно, снял икону того времени. Но, как я понимаю, этой девочке ничто не угрожало. По-моему, рядом как раз был пункт раздачи питания, это лагерь гуманитарной помощи. А вот если бы там ничего этого не было, то, безусловно, он должен был что-то сделать.

Владимир Вяткин: Мы не можем судить, не зная всех обстоятельств. Бывают ситуации, в которых фотограф не может помочь.

В Никарагуа я был вынужден принимать роды. Я только через два часа сфотографировал эту женщину, которая идет с новорожденным ребенком, и шестерых ее детей. Она сделала все сама. Я просто спросил: "Есть ли у нее дети?" – "Да, шестеро" – "Врач есть?" – "Фельдшер есть". Выходит 17-летний паренек. Я спрашиваю: "Ты умеешь принимать роды?" – "Я об этом слышал, но ни разу"… Я говорю: "Отнесите ее в кусты и оставьте ее в покое. Она родит сама". Слава богу, что все прошло нормально. Не вмешаться я не мог, потому что я оказался среди них самым старшим, у меня уже были дети.

Я не верю людям, которые говорят, что на войне им не страшно – они либо лицемерят, либо психически неадекватны

Но есть ситуации, где кто-то окажет более квалифицированную помощь. Я видел снимки китайского фотографа: наводнение, военные на лодках спасают людей. Солдат упал в воду, он тонет, тянет руку, а фотограф его снимает. Вот о чем надо говорить! Ведь можно протянуть руку, спасти! Слова Капы – "Ни одна самая гениальная фотография не стоит человеческой жизни". А в каких обстоятельствах она стоит или не стоит? А если эта жизнь – твоя личная, и либо снимать, либо тихо умирать, зарывшись с землю? Я не верю людям, которые говорят, что на войне им не страшно. Они либо лицемерят, либо психически неадекватны.

Сергей Медведев: Вам бывало страшно?

Владимир Вяткин: Да! Когда интересуются: "А за что у вас орден Мужества?"– я говорю: "А за то, что однажды мне было безумно страшно, и я обосрался, но никто, кроме меня, об этом не знал". Когда что-то происходит и ты по опыту знаешь, в какую сторону бежать, есть бешеное желание – зарыться, забыть о фото, закрыться и не вылезать.

Были ситуации, где я кого-то выручил. Но я против того, чтобы военным боевым орденом награждать журналиста или врача – сделайте "За профессиональное мужество". У военного четко написано: "Профессия связана с риском для жизни". Журналист может ехать, а может не ехать, он вправе выбирать, а военный обязан, он не может не выполнить приказ.

Сергей Медведев: Денис, когда на палубу Arctic Sunrise высаживался спецназ ФСБ, было страшно?

Денис Синяков: Я по натуре трус, а камера дает мне некую смелость приоткрыть дверь туда, куда я не пошел бы по своей воле, не будучи журналистом. Было страшно, но этот случай длился ровно четыре минуты, и мне было о чем подумать: как скопировать флешки, две карты…

Сергей Медведев: Тогда удалось переслать этот кадр, как они высаживаются.

Я по натуре трус, а камера дает мне смелость приоткрыть дверь туда, куда я не пошел бы, не будучи журналистом

Денис Синяков: Да. Следственный комитет, забрав одну флешку, потом через полгода вернул мне камеру с другой. Мне нужно было все это как-то скомпоновать, и я был одержим этим. А когда меня схватили, конечно, я испугался.

Сергей Медведев: А фотограф должен иметь политическую позицию? Часто ваши проекты сильно политически мотивированы, ангажированы – вы снимали Pussy Riot, Ходорковского, акцию "Украду за Путина", "Гринпис".

Денис Синяков: Я снимал все эти акции не потому, что одержим этими идеями. Мне просто было интересно увидеть то, что обычно скрыто. Мною двигало любопытство. Но не значит, что у меня нет никакой гражданской позиции. Она, конечно, есть, но движет мной не это.

  • 16x9 Image

    Сергей Медведев

    Ведущий программ "Археология" и "Футурошок", историк и политолог. Автор книг и статей по теории политики и проблемам современной России, ведущий телеканала "Дождь", колумнист русского «Форбс». Сотрудничает с РС с 2015 года

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG