Драматург и прозаик Сергей Давыдов уехал из России в январе 2023 года и с тех пор живёт в Германии. Его роман "Спрингфилд" (издательство Freedom Letters, 2023) о квир-людях переведён на несколько языков, а в России запрещён Роскомнадзором. "Я абсолютно четко вижу свою задачу в том, чтобы обеспечивать хотя бы какое-то представительство для либеральных россиян, в первую очередь квир-россиян, которые находятся в России и все больше и больше отрезаются от контента и все меньше имеют представительства", – говорил писатель.
В 2026 году вышла новая книга Давыдова – "мультимодальная повесть" "Мидвест", автофикциональная история об эмиграции, немецкой бюрократии и любви, собранная из стихов, документов, фотографий, скриншотов и постов в соцсетях. В октябре автор представил её на Франкфуртской книжной ярмарке.
В интервью Радио Свобода Сергей Давыдов рассказывает, почему не осуждает тех, кто молчит, чем автофикшн отличается от исповеди и почему эмигранту стоит "стать в два раза больше".
– Книгу "Спрингфилд" заметили в разных странах, её переводят, но при этом в России она – одна из запрещённых книг последнего времени.
– Её заблокировал Роскомнадзор, а PEN America назвал её одной из главных мишеней цензуры в российском книгоиздании, так что да, определённо одна из. Но при этом международная история у книги довольно интересная. В этом году мы с моим совершенно потрясающим переводчиком, номинантом Международной Букеровской премии Рубеном Вулли, получили премию [английского ПЕН-центра PEN Translates за перевод романа на английский], потом рецензии Мэтье Линдона в Liberation, французские призы и номинации, годовые топы Rockdelux в испаноязычном мире – короче, это очень приятно, тем более в нашем политическом контексте. Готовится перевод на японский, уже вышли датский, французский, испанский, скоро выйдет немецкий, есть английский – так что да, переводов довольно много.
– А в России роман читают? Его можно там раздобыть, вопреки Роскомнадзору?
– Люди всегда находят способы, и слава тебе господи, что есть интернет и всякие связанные с ним штучки. Конечно, книгу находят. Мне даже присылали скриншоты с "Авито", где её продают за какие-то сумасшедшие деньги. Ко мне это, естественно, никакого отношения не имеет. Но меня задевает другое. Когда появляется абсолютный хит – а роман для всех понятная форма, – всё остальное как будто становится неважно. То, что до этого у тебя была огромная карьера в драматургии, уже неважно. Но вот вышла новая книга, и это уже неинтересно. Всё сводится к "Спрингфилду".
– Понятно, почему так происходит.
– Да, есть определённые законы рынка.
– Но есть и антизаконы рынка. Может быть, вы видели новость о том, что сеть магазинов "Читай-город" уничтожает литературу, в первую очередь на ЛГБТ-тематику, и на это истребление книг шредером потрачено уже 100 миллионов рублей.
– Да, эти сто миллионов я очень хорошо запомнил.
– Лет пять или уж точно десять назад эта история показалась бы вымыслом из антиутопии. А сейчас этого почти никто не замечает: варварство в книжном мире становится банальностью.
– Это, конечно, потрясает. Но на самом деле я не перестаю потрясаться тем, что в огромном количестве гибнут люди. Бог с ними, с книгами.
Хотя, понятное дело, всё это части одного процесса, и известно, с чего начинался захват власти Гитлером: с сожжения книг на Бебельплац. Но мало кто знает, что похожие "развлечения" устраивались во многих городах Германии. Конечно, неправильно заходить на территорию исторических параллелей и аналогий: это уже пространство пересочинения, художественного вымысла. Но по-человечески невозможно не понимать этого ужаса: уничтожение книг напрямую связано с убийством людей.
Невозможно не понимать этого ужаса: уничтожение книг напрямую связано с убийством людей
– Проблема ещё и в том, что в российском книжном мире нет людей, которые громко сказали бы: нет, мы уничтожать книги не будем.
– Мы, конечно, можем вспоминать рассуждения Брехта о том, как сопротивляться и выживать при диктатуре. Можно вспоминать Франкла, можно вспоминать очень многих замечательных людей XX века. Но правда в том, что если у тебя есть дети, есть ипотека, которая становится всё неподъёмнее, и ты берёшь кредит, чтобы закрыть другой кредит, просто потому что жить надо, – ты будешь протестовать в лучшем случае на кухне, и то если тебя не очень хорошо слышно. Поэтому я никого не осуждаю.
Более интересный пример приводил Вацлав Гавел в "Силе бессильных" – пример с лавочником, который вывешивал в витрине лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Делал он это не потому, что его кто-то заставлял, а чтобы подстраховаться, чтобы спокойно жить и работать. Он не разделял эту идею, но вешал лозунг на всякий случай.
Вот это, мне кажется, пугает больше, чем то, что мы выработали такую толерантность к ежедневным ужасам. Проблема не только в том, что происходят ужасные вещи, но и в том, что мы начинаем автоматически совершать подстраховывающие действия, которых от нас на самом деле никто не требует. Понимаете, о чём я?
– Конечно. Мне кажется, что Сергей Кириенко не звонит из Кремля менеджеру "Читай-города" и не требует пропустить через шредер какой-нибудь роман на ЛГБТ-тему, выпущенный 15 лет назад.
– Именно к этому я и вёл, спасибо.
Из книги Сергея Давыдова "Мидвест":
Меня всегда увлекало
Освоение Среднего Запада,
Вечного межземелья,
Потому что всю свою жизнь
Я осваиваю какой-то там Мидвест
Как триумфальный нувориш,
Как любопытный индеец
И пионер-аутсайдер,
Которого привязали к земле.
И пока ты её не освоишь,
Не сделаешь ей
Хорошо так и ласково
И по её правилам,
Известным лишь только ей,
– Она не отпустит.
Я родился в западной середине
Огромной русской степи,
На огромной и вечной реке.
Я живу в западной середине
Снова и снова.
И где бы я ни был,
Я всегда в межземелье,
Я мидвест-бой.
Я люблю эти все
Пролётные штаты,
Лиминальное поле,
Стальные утопии,
Съедаемые травой и тоской,
Глотающий душу ландшафт
Вечной степи
С её ураганами
И вечной усталостью.
Люди шли в эти земли долго и долго,
Превращаясь в ледяные скульптуры
В нескольких метрах от дома.
Они смотрят на дом сквозь метель
Снова и снова.
И снова и снова
Не могут двинуться с места.
Они терпят жару и песчаные бури,
Тишину среди катастроф.
И они остаются
Дышать той же землёй,
Что их кормила.
Задыхаться землёй,
Скрипеть на зубочках,
Проглатывать бурю вместе с надеждой.
И весь этот текст будет об этом —
О ласке и нежности новой земли
И её освоении.
– "Мидвест", мне кажется, принципиально отличается от "Спрингфилда": в первой книге существовала дистанция между автором и героем, а теперь её нет.
– Да, безусловно. "Мидвест" – мой первый крупный абсолютно автофикциональный текст после пьесы "Граница", которую я написал в 2022 году, когда началась война. А, нет, еще была поэма Niemand wollte Teil der Geschichte werden для издательства Rowohlt. Мне вообще нравится писать многоязычно, как, например, в сценарии для фильма I have to run Олега Христолюбского в 2025, который я писал сразу на трех языках.
– Но преемственность всё же есть – например, перекличка в названиях.
– Абсолютная дилогия.
– Хотя вы и живёте в Европе, вы сохранили мечту об Америке из фильмов Гаса Ван Сента?
– Меня недавно спрашивали об этом на Франкфуртской книжной ярмарке, где я представлял "Мидвест", и я сам задумался: почему я каждый раз выбираю такие американизированные названия? В "Спрингфилде" это ещё более-менее понятно. А потом я понял, что дело не в американизации. С какого-то момента я очень чётко понял, что пишу один очень большой метатекст, который просто каждый раз называется немного по-разному: пьеса "Республика", потом "Спрингфилд", "Граница", "Мидвест" и так далее. Всё это политическая география.
Но кроме того, "Мидвест" – это ещё и удачное аллегорическое название. Тот, кто будет читать книгу, сразу это поймёт: уже на первой странице я объясняю, почему именно "Мидвест". Это не география, это ощущение вечного внеземелья, междуземелья. Ощущение лиминальности.
Это не география, это ощущение вечного внеземелья, междуземелья
– Книга сделана из ваших постов в соцсетях, причём в разных, вплоть до инстаграма, который нечасто встретишь на бумаге. Литература сейчас живёт в соцсетях?
– Мне кажется, литература живёт абсолютно везде. Давайте не будем уходить в теорию и слишком сильно включать филфак с его "всё вокруг – текст", но в целом литература – везде, где есть буквы и есть кто-то, кто способен читать и писать. Хоть на стене.
С "Мидвестом" было так: я писал какие-то тексты, но не понимал, что в итоге пишу. Понимал только, что это какой-то большой текст. Какие-то куски из него я выкладывал как самостоятельные фрагменты в свой телеграм-канал. А потом в какой-то момент понял: вот что я написал.
Там есть и документы. Например, документ для загса, чтобы мы с Яспером могли заключить брак. Я писал его исключительно как эго-документ – просто How I Met Jasper, причём изначально по-английски. А потом, перечитывая, подумал: блин, да это же необходимая часть моей новой книги! Перевёл его сам с английского на русский и включил.
– То есть текст переносился из вашего компьютера в соцсети, а не из соцсетей в книгу?
– Нет-нет. Я просто понимал, что пишу что-то большое, но не понимал, что именно. Мне несколько раз говорили, что для нашего современного, ещё не описанного опыта нужна новая форма. Я понимал, что конвенционально это сделать нельзя. Да и вообще у меня всё очень плохо с традицией великой русской литературы и величайших русских писателей – когда я про это слышу, мне сразу становится плохо.
И, естественно, я понимал, что здесь должна быть мультимодальность. Потому что таково состояние ума, когда ты находишься там, где нахожусь я и люди с похожим опытом: оно мультимодально, разговаривает разными способами, оно многоязычное, многозадачное. Но всё равно нужно найти какой-то хитрый ход, чтобы объединить это в цельную структуру. И когда у меня появилось чёткое ощущение, что да, сейчас это собирается в структуру, сейчас это именно то, что я хочу получить в итоге, – я просто всё собрал. То есть долго длилось такое состояние ума, а потом – чик-чик-чик – всё происходит, когда я пишу.
– Но вы настаиваете на том, что это именно роман?
– Нет, не настаиваю. По-моему, это мультимодальная повесть. Вот на том, что она мультимодальная, я настаиваю. А как это назвать, повесть или роман, совершенно неважно. В моём случае удобнее всего назвать это повестью. Хотя там очень много всего: то проза, то поэзия, то пьеса, то документы, скриншоты, фотографии. Но это надо как-то назвать – я назвал повестью.
Из книги "Мидвест":
Смерть в России – это услуга,
предоставляемая государством.
От неё нельзя отказаться,
как от уборки подъезда
или вывоза мусора.
Такие у нас общедомовые
расходы.
На частичные войны
люди ходят частями,
частично мобилизуются
и так же всегда возвращаются –
частями.
В частичную эмиграцию –
ну то есть временную, ну посмотрим,
до лучшего –
люди тоже отправляются по частям:
отдельными чемоданами и
бандеролями,
пакетами документов,
а потом собираются или совсем
рассыпаются.
На родине у всех них любимые –
тоже частями:
там и тут,
в себе и отдельно,
живые и мёртвые
в течение дня.
Но люди однажды всегда собираются
в большое рукастое тело
из частей иммигрантов и
мобилизованных,
живых и мёртвых,
чемоданов и бандеролей –
без исключения
собираются.
– Один из недавних выпусков нашего подкаста "Культурный дневник" был посвящён американскому документальному сериалу «Мои нежелательные друзья». Он основан на историях журналистов, которые, как и вы, покинули Россию в 2022 году. С одной стороны, у них много проблем – статус иноагентов, суды в России. Но с другой стороны, в бытовом смысле они неплохо устроены: у всех есть работа, второе гражданство или вид на жительство. Мы говорили с режиссёркой о том, что это крайне нетипично, и у зрителя может сложиться неверное впечатление, ведь для очень многих эмиграция – тяжёлый, травматический опыт, связанный с множеством унижений. Мы знаем и о случаях депортации в Россию, и об арестах, и о нищете. Вашу книгу я читал сразу после этого разговора и поначалу думал, что это ещё один пример относительно удачной эмиграции, движения к лучшему: вы готовитесь к свадьбе, живёте с любимым человеком в его доме. А потом – резкий провал назад, и вы оказываетесь буквально бездомным. Или это всё-таки не вы, а ваш герой?
– Конечно, это я, но фикционализированный. По теории автофикшна здесь такой зыбкий момент, но, мне кажется, его важно помнить: автофикшн – это всегда в первую очередь фикшн. Даже если ты используешь только документы – предположим, реальные чаты без всяких дописываний и переписываний, – ты всё равно используешь монтаж, всегда выбираешь определённое кадрирование. То есть ты в любом случае себя меняешь. Мне кажется, не очень правильно говорить: прочитав чью-то автофикциональную книгу, я узнал этого человека. Нет, не узнал. Ты узнал только то, что человек захотел о себе рассказать. И это очень важно.
Вы сказали про позитивный и негативный опыт. Я очень-очень рад за людей, у которых опыт был очень позитивный. Но сразу оговорюсь: я не верю, что у этих счастливых всё было так уж счастливо. Думаю, есть многие вещи, о которых они просто не захотели рассказывать, потому что это было слишком стыдно. Во-первых, потому что жизнь разная. А во-вторых, когда я писал "Мидвест", у меня было несколько важных этических задач.
Первая – я ненавижу быть профессиональной жертвой. Думаю, любой, кто будет это читать, поймёт, что жертвенной интонации я принципиально избегаю. Там есть и радостные, очень весёлые моменты, и большие удачи, и много чего ещё. Бывает полный п***ц. Бывает по-разному. Многие вещи, ещё более жёсткие, я убрал, потому что заходишь за определённую линию, дальше которой не можешь идти, – начинает нарушаться болевой порог. И с точки зрения художественной концепции это было бы просто эмоциональной эксплуатацией, поэтому многое я не включил. Короче, когда мы пишем автофикшн, мы всегда в первую очередь пишем фикшн и всегда выбираем, что хотим о себе рассказать.
– Сейчас ваша жизнь вернулась в нормальную колею? Читатель "Мидвеста" расстаётся с вами в переломный момент и беспокоится за вашу судьбу.
– Мне кажется, у меня есть возможность жить дальше. Это самое главное. Очень странно произносить эту поговорку в контексте нашего времени, но другая мне в голову не пришла: война план покажет.
– Я знаю многих людей, которые живут мыслью о возвращении в Россию и следят за всеми российскими новостями. Но у меня есть и знакомые, которые довольно быстро решили никогда не возвращаться, забыть Россию как страшный сон, жить новой жизнью, интегрироваться. Насколько я понимаю, у вас промежуточный вариант?
– Это очень интересный вопрос, спасибо, что вы его подняли. Мне кажется, это не взаимоисключающие вещи.
У меня есть близкие друзья, которые говорят: "Ой, ну что значит "я русский"? Я столько лет живу в разных странах". И сразу вспоминается мем про психолога и какую-то дивную девицу, которая говорит: "Я везде и нигде, я гражданин мира". Да нет, блин, так не бывает. Мы состоим из России. Сказать "я забыл Россию как страшный сон" – значит просто забыть себя. Мы, блин, в этом выросли. Нравится нам это или нет, это заложило базу. Если наше взросление и первые десятилетия формирования прошли в России, это то, из чего мы состоим, и очень глупо это отрицать.
Если наше взросление и первые десятилетия формирования прошли в России, это то, из чего мы состоим, и очень глупо это отрицать
С другой стороны, когда ты в эмиграции, надо трезво понимать – чтобы не повторять ошибок первой и второй волны, – что грёзы о возвращении не дают тебе жить, интегрироваться и нормально функционировать в новой реальности. И возникает вопрос: что выбрать? Сохранять себя прошлого – или отречься от себя прошлого и делать вид, что этого не было? Да не надо ничего выбирать, есть альтернатива двум стульям.
Мне кажется, есть путь морально довольно затратный, но в перспективе очень правильный: сделать себя в два раза больше. У тебя есть одна идентичность – большая, крепкая, долго формировавшаяся. И появляется вторая – в стране, где ты теперь живёшь. У каждого по-своему: они могут конфликтовать, а могут и нет, но так или иначе со временем, я уверен, ты сможешь стать в два раза больше.
Мы с партнёром вместе уже два года, а в Германии я живу четвёртый год. И точно так же, как в "Мидвесте", мы постоянно общаемся на смеси трёх языков, потому что нам это прикольно. Для меня это стало абсолютной нормой. А когда мы, мигранты моей волны, собираемся вместе, со стороны это, наверное, выглядит ужасно комично: разговор идёт на смеси как минимум двух языков, русского и немецкого. Например: "Ой, у нас тут азюлянты безобразничают ужасно, мы ферайн открыли, чтобы на них жалобу подать". Со стороны это, наверное, смешно, но не все слова можно просто перевести на русский, да и задачи такой нет. Ausländerbehörde мы не заменяем на "ведомство по делам иностранцев". Или Verein – это специфически немецкое понятие.
Язык меняется. К чему я всё это рассказываю? Я никогда, ни в коем случае не отрекусь от России, от людей, с которыми я там рос, формировался, которых любил и буду любить, с которыми общаюсь и которых очень уважаю. Но это не значит, что я должен остаться только там. Это значит, что я могу стать в два раза больше.
– А эта новая, приобретённая немецкая идентичность — она вам нравится, когда вы смотрите на неё в зеркало?
– У меня нет выбора.
– Но её можно менять, улучшать, преображать?
– Не знаю. Это же не собачка на выставке, чтобы её улучшать и украшать. Если она помогает функционировать – значит, надо, чтобы помогала. Чего я в конечном счёте хочу – выжить или умереть? Наверное, всё-таки выжить.
– Я видел, что вы проводите литературные семинары и обсуждаете, в частности, то, как травма эмиграции преображается в литературу. Расскажите об этих дискуссиях.
– Я периодически провожу курсы – иногда меня приглашают, иногда по собственной инициативе. Но они никогда не сосредоточены именно на эмиграции. Например, у меня был прекрасный курс – с прекрасными магистрантами – в Свободном университете, который когда-то был в Москве, а теперь работает в Риге. Скоро буду вести семинар в университете в Бельгии о похожем. Там я пытался обобщить и свой личный опыт, и теоретические вещи, и разные тексты, найти для студентов практические инструменты: как переработать травматический опыт – а он у всех очень разный – в завершённую художественную форму.
Про травму эмиграции у меня два текста. Это пьеса "Республика" – о гражданской войне в Таджикистане, которая коснулась моей семьи, и о переезде в Россию, которую они знать не знали и где никогда не жили. И, собственно, "Мидвест". Но специально эмигрантами я не занимаюсь – они просто ко мне приходят.
– Итак, "Мидвест" – история о травме эмиграции и о том, как её пережить. Или не пережить.
– Если нужны хештеги – то хештег "эмиграция".
