23 октября в нью-йоркском Музее современного искусства (MoMA) открывается полная ретроспектива фильмов украинского режиссёра Сергея Лозницы. Будут показаны игровые картины "Счастье моё" (2010), "В тумане" (2012), "Кроткая" (2017), "Донбасс" (2018), "Два прокурора" (2025) и более двух десятков документальных лент. Ретроспективу откроет североамериканская премьера фильма "Imperium", который впервые был показан в сентябре на Венецианском кинофестивале. В его основу легли съёмки, которые сделали молодые итальянские кинематографисты, путешествовавшие по Советскому Союзу в 1970–1973 годах. Эти плёнки полвека пролежали в римском архиве AAMOD.
18 октября "Imperium" получил главную награду Лондонского кинофестиваля. Жюри назвало картину выдающейся и визуально завораживающей: опираясь на богатый архив, она показывает жизнь Советского Союза начала 1970-х – страны с необычайным социальным и культурным ландшафтом, который редко удавалось увидеть иностранцам.
В интервью Радио Свобода Сергей Лозница рассказывает, как создавался этот фильм.
– Первое, что я заметил, – кадры фантастической красоты, которые перекликаются с фильмом Шанталь Акерман "С Востока" (1993) – возможно, лучшим документальным фильмом о советском мире. Знаю, что вы его тоже любите и наверняка сходство заметили.
– Да, конечно. Там есть эпизод в Тольятти, который почти один в один повторяет московский эпизод из её фильма. Шанталь Акерман когда-то меня просто очаровала. В 90-е годы Наум Клейман делал её ретроспективу в Музее кино – том самом, который потом уничтожил один популярный деятель кино, бесогон. Она приезжала, представляла картины. Эта ретроспектива так в меня вошла, что уже в 2000-е, пересмотрев "С Востока", я к своему изумлению понял, насколько Акерман на меня повлияла. В моих фильмах есть очень отчётливая её печать.
А сам материал изумительный. Он поразителен тем, что снят глазами людей извне.
– А кто эти операторы? Явно не туристы-любители, только что взявшие в руки камеру: некоторые съёмки выглядят очень профессионально. Наверное, это коммунисты, приезжавшие в Советский Союз и причастные к индустриальным проектам брежневского времени?
– Это были молодые ребята, находившиеся под впечатлением от иллюзии светлого будущего, которую излучала советская пропаганда. Они мечтали поехать и увидеть своими глазами, что это такое. Ребята из состоятельных семей, выпускники киношколы в Риме. Деньги на поездку им дал "король бетона" – их сосед в Милане, сделавший состояние на строительном буме. То есть это были не деньги фондов или телевидения, а частные деньги.
С другой стороны, они связались с Итальянской коммунистической партией. Италия тогда дружила с советским правительством, в Тольятти строился завод. Так им и удалось приехать. Конечно, к ним приставили сопровождающих. Один был агентом КГБ из Москвы: он даже не скрывался и ездил с ними везде. Второй был местный, там, куда они приезжали. Правила были очень жёсткие: нельзя жить в номере по одному, только вдвоём, нельзя никого приводить и так далее. Молодым итальянцам это было не очень по душе, но они как-то справлялись.
Поездок было три, каждая длилась по несколько недель или месяцев: в 1970, 1971 и 1973 годах. Потом итальянцы хотели продолжать, но "Совэкспортфильм" прислал довольно жёсткий ответ: вы делаете антисоветские фильмы, и мы не хотим иметь с вами дела. Тем не менее им удалось вывезти плёнки и проявить их в Италии. В архиве мы насчитали около 60 часов материала – примерно 500 бобин. Цветная плёнка Kodak, Super 16.
Из всего этого они смонтировали 14 десятиминутных фильмов – такие общие обзоры. Проект назывался "Россия в зеркале". Кстати, когда я давал интервью в Венеции, меня всё время спрашивали: "А вот Россия…" Я отвечал: это не Россия, это Советский Союз. "Нет-нет, но всё равно это же Россия". Этот штамп сохранился до сих пор, мне приходилось всё время поправлять.
Это не Россия, это Советский Союз. "Нет-нет, но всё равно это же Россия". Этот штамп сохранился до сих пор
Потом весь материал оказался в архиве, который создал итальянский писатель и сценарист Чезаре Дзаваттини, человек левых взглядов. По сути, это архив компартии. Там много и советских фильмов, и фильмов о Советском Союзе, в том числе этот материал.
В 2024 году меня пригласили на фестиваль архивного кино в Риме. Он проходил впервые, и этот архив участвовал в его создании. Меня позвали в архив, а я все архивы посещаю с огромным удовольствием. Мне показали всё: что у них есть, как они это хранят. В самом конце сказали: "Давайте покажем вам ещё маленький кусочек". И показали чёрно-белый фрагмент съёмок в Ташкенте, минут 10–15. Я обомлел. Такого города я не видел никогда. Сняты базар, улицы, демонстрация и военный парад. И как это снято – изумительно!
Я спросил: "Что это? Откуда?". Мне ответили: "Вот у нас ещё список. Что там, мы не знаем, знаем только, что написано на коробках". А там Москва, Петербург, Полтава, Киев, Минск, Бухара, Фергана, Ташкент, Фрунзе, Баку, Сванетия, Кахетия и много чего ещё. Я говорю: "Вау! И всё это на плёнке?" – "Да, и мы не знаем, что там". Тогда я позвонил продюсеру Филиппу Боберу и сказал: давай рискнём. Сначала надо всё отсканировать и посмотреть, но мне кажется, там лежит сокровище. Он согласился, и мы потихоньку начали сканировать.
Полтора года я каждый месяц получал час-два материала и открывал для себя страну, которую совсем не знал. Буддийский дацан – как они туда проникли? Несколько эпизодов в мечети в Казани: люди идут на службу. Адвентисты молятся в Москве.
К сожалению, почти весь звук потерян. Сохранилось, может быть, двадцать фрагментов по 10 минут, то есть 200 минут на весь материал. Оригинальный звук я использовал в фильме только в трёх местах. Например, в эпизоде в бухарском медресе: учитель и ученик разбирают суру Корана, и разговор идёт на двух языках – фарси и арабском. Вот вам и Советский Союз.
Помню, в 1986 году, после Политехнического института, нас отправили на сборы в самую южную точку Советского Союза – в Туркмению, в место под названием Каахка, недалеко от Кушки. Нас привезли из Киева, мы вышли из специальных вагонов, и нас выстроили на плацу. Вокруг ни одного человека. Начальник военной части, полковник, сказал: "В общем так, сынки. Советской власти здесь не было и нет. Так что из лагеря ни на шаг. Это вопрос вашей безопасности". Повезли нас потом куда-то в пустыню разбивать лагерь. Я был поражён такой откровенностью.
А там, где советская власть была, – вот этот офицер, с которого я начинаю фильм, и демонстрация унылых людей на Красной площади. Хмурый серый день, специально включили лампочки, чтобы всё подсветить, – так темно и мрачно. Люди пытаются, а скорее даже не пытаются изображать радость с флагами и фальшивыми кукурузными початками. С этого я начинаю и потом двигаюсь по всей стране. Принцип географический: я совершаю круг.
– Мне очень понравилось, как выстроен маршрут. Сначала холодная столица, потом все эти порабощённые провинции, которые будто существуют в разных веках. А в самом конце – снова холодная вторая имперская столица, Ленинград. И тут понимаешь, что это искусственная страна, и она обречена: Ташкент и Таллин ничего не связывает, кроме красного галстука и Ленина. Это потрясающий эффект фильма, в котором нет ни одного закадрового слова, ни одного пояснения. Всё только в образах, и образы говорят обо всём.
– Да, в этом и задача кино. Всё, что можно описать словами, можно и увидеть. А наоборот не работает: не всё, что можно увидеть, можно описать словами.
Кто снимал? Известные люди – и в Италии, и в мире. Например, оператор Джованни Боничелли, который работал с Роберто Росселлини. Он жив, был на премьере и был счастлив, что материал наконец обрёл форму: большую часть снял именно он. Потом Витторио Драгонетти, Джино Сантини, Луиджи Верга; режиссёры Джорджо Арлорио, Джузеппе Белекка, Луиджи Ди Джанни, Джузеппе Феррара, Серджо Джордани. Режиссёров было много, и концепции были разные.
Всё, что можно описать словами, можно и увидеть. А наоборот не работает
Но общую концепцию написал Диего Карпителла, очень известный в Италии этномузыколог и этнограф. Он сказал: ребята, вы хотите поехать в Советский Союз, у вас есть деньги – молодцы. Там сотни народностей. Давайте я напишу вам этнографическую концепцию, такой антропологический поиск. Вы будете снимать быт людей, их образ жизни, праздники – всё, что связано с их культурой. Сценарий сохранился. Мой фильм, конечно, имеет к нему лишь опосредованное отношение, да и итальянцы следовали ему не всегда. Советская сторона много раз заставляла его переделывать, пока наконец не приняла.
А дальше всё поехало по ухабам, и перипетий было очень много. Например, их привозили в место, куда они просились, а оказывалось, что это не та деревня. Кагэбэшники думали, что итальянцы-идиоты не понимают по-русски. А в группе была девушка, которая понимала, и в какой-то момент она раскрыла свою тайну. Итальянцы возмутились, вышло нехорошо, отношения испортились. То есть ими тоже манипулировали. И всё же им, на удивление, удалось снять удивительные моменты, которые ярко показывают, что происходило и чем был Советский Союз. Впрочем, мне кажется, в этой стране куда ни поставь камеру – через какое-то время ты это увидишь, если смотришь не изнутри.
Вот, например, сцена в якутской деревеньке. Высокие светловолосые голубоглазые славяне, девушки и парни, идут и поют песню. Звука, естественно, не было, и мы подобрали песню под гитару – по кадру видно, какие аккорды. Они идут, поют, а вокруг стоят местные жители и смотрят на них, мягко говоря, с неприязнью. Оператор это заметил и снял.
На самом деле я смонтировал шесть часов. Если бы была возможность развернуться, я бы с удовольствием сделал сериал с другой структурой – "Советский Союз глазами иностранцев". Много уникальных, удивительных эпизодов. Некоторые я не смог включить в фильм, потому что выбрал для него определённую структуру: я следовал за сезонами, у нас условный год по кругу.
– Да, и "холодом веет от Кремля".
– Холодом веет и от Кремля, и от Петербурга. В Петербурге просто удача, что они сняли Исаакиевский собор таким: "На мёртвых ресницах Исакий замёрз". Это ведь собор, построенный во славу империи. Так что я начал с Москвы и закончил другой имперской столицей.
– В контексте нынешних событий любопытно ещё и то, насколько Украина не похожа на Россию. Когда смотришь на Москву и Петербург, вспоминается знаменитая фраза Уильяма Кляйна о том, что лица москвичей похожи на тюремные ворота. А в Украине, несмотря на все красные галстуки и Ленина, люди улыбаются, они живые, просто другие.
– Именно так. У меня есть кадр, который не вошёл в фильм: камера стоит на Крещатике и просто снимает людей, которые идут на неё. План довольно крупный, мы вглядываемся в лица, в то, как люди одеты, что выражают их лица, – совершенно другие.
На Россию посмотришь – остолбенеешь. И до сих пор так, ничего не меняется
Два украинских эпизода в фильм вошли. Первый – 1 сентября в школе на Дарнице, тогда недавно построенной. Там вполне могли снять и меня: в 1973 году я учился в третьем классе. Второй – свадьба в Полтаве. И хотя это свадьба в семье главы Полтавского обкома партии, все там очень живые. По сравнению с Россией – да. На Россию посмотришь – остолбенеешь. И до сих пор так, ничего не меняется. Думаю, это уходит глубоко в историю.
– Есть ещё магия 16-миллиметровой плёнки. Сейчас у нас в телефонах камеры, о которых 50 лет назад невозможно было и мечтать, но в 16-миллиметровой плёнке всё равно есть волшебство. Я понимаю, почему многие режиссёры, например Марк Дженкин, до сих пор снимают только на плёнку, хотя обработка дорогая, а саму плёнку почти уже не производят.
– Абсолютно. В наше время сам выбор плёнки становится художественным решением. У 16-миллиметровой плёнки серьёзное зерно и такая глубина резкости, что фокус очень легко потерять, особенно в документальной съёмке, – и вдруг это становится качеством. Но это опять-таки вопрос сравнения. Современные камеры позволяют видеть всё абсолютно резко. А нужно ли нам всё видеть?
Ну и, конечно, цвет изумительный. Когда мы делали цветокоррекцию, мы с колористом просто наслаждались сочетаниями цветов и возможностями коррекции – в цифре до сих пор не всё возможно. Особенно чёрный: тот бархатный, волшебный чёрный, который был на плёнке, недостижим даже сейчас. Так что это, конечно, большая привилегия. Будь у меня возможность, я бы всё снимал только на плёнку.
– Мы говорим перед началом вашей ретроспективы в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Она абсолютно полная, включая короткометражные фильмы, которые очень редко показывают на большом экране. Это первая такая большая ретроспектива?
– Нет, полная ретроспектива уже была – в Центре Помпиду в 2020 году. Мне очень "повезло". В начале ретроспективы Париж был перекрыт: демонстрации "жёлтых жилетов", забастовки. А в конце начался ковид. Думаю, сейчас мне повезёт больше. Огромное спасибо MoMA, это просто удивительное событие.
– Сейчас вы находитесь в Вильнюсе, где несколько лет назад ставили спектакль "Благоволительницы" по роману Джонатана Литтелла. Не готовите ли вы новый театральный проект?
– Театральный проект пока не готовлю. Сейчас мы делаем звук для нового фильма, который снимали в Украине. Это уже наше время. Фильм называется Prisoners of War. Мы снимали бывших военнопленных в Украине и военнопленных в России.
– Перед премьерой вашего фильма в Венеции в прессе появились ваши замечания о том, что борьба с российским павильоном на Венецианской биеннале – это детский сад, а Европе следует не лишать биеннале финансирования, а перестать покупать российский газ.
– Я имел в виду, что фокусироваться на такой ерунде, как российский павильон на биеннале, тем более закрытый, – это ошибка. Вы знаете, он был открыт только три дня, и раздувать из этого мощный пиар – значит уводить наше внимание от главных событий.
Я понимаю, что Европа не может вот так сразу взять и отказаться от российского газа и нефти. Но ведь это произошло в результате целого ряда последовательных ошибочных решений, за которыми стояли чьи-то интересы. Вот если бы об этом начали говорить! А об этом вообще никто не рассуждает. Почему Европа вдруг стала заложницей России и оказалась в ситуации, когда вынуждена финансировать войну? Вот о чём стоит говорить. Почему вообще задают вопросы про какую-то биеннале? Это первое.
Существует нечто гораздо более сильное и мощное, чем любая пропаганда, любая идеология
А второе – очень странно: все режиссёры едут на биеннале, а саму биеннале наказали на 2 миллиона евро. Это деньги, которые шли на кинофестиваль. Значит, кто-то не получил возможности приехать, в том числе группа украинских кинематографистов – там была такая программа. В этом есть какое-то противоречие: выпороть фестиваль за то, что там открыли нечто, на самом деле не имеющее никакого значения.
Я проходил мимо этого павильона в Джардини. В окнах павильона стоят телевизоры и что-то показывают. Это, конечно, абсурд. Мы живём в выдуманном мире, который нам навязывают, и проходим мимо серьёзных, важных проблем, на которые никто не хочет обращать внимания.
– Важный вывод, который может сделать зритель вашего нового фильма: Россия не победит, потому что эта имперская тенденция в принципе обречена.
– Абсолютно с вами согласен. Именно это я и хотел показать – чтобы зритель сам пришёл к такому выводу. Существует нечто гораздо более сильное и мощное, чем любая пропаганда, любая выдуманная, высосанная из пальца идеология. В фильме есть эпизод в Бухаре: в древнем здании с арабской вязью – выставка картинок к столетию со дня рождения Ленина. Как всё это убого выглядит! Ещё и каких-то женщин попросили походить, будто они пришли на выставку. Они ходят, улыбаются, поглядывают в камеру – видно, что их попросили. То есть это просто инсталляция. А вокруг – тысячелетняя культура, которая стояла и стоять будет. Куда с ней тягаться убогой марксистско-ленинской идеологии! Очень простая, очевидная вещь. Но чтобы её понять, нужно всё собрать вместе и показать в фильме.
