Случалось в тех сраженьях даже так,
Что, загораясь ненавистью страшной,
Покинув навсегда горячий танк,
Танкисты бились насмерть в рукопашной.
Пускали в ход ножи и кулаки,
И пламя боль в сердцах не заглушало.
Хваленые фашистские полки
Святая ярость наша сокрушала.
За горло цепко взяли мы врага,
Во век ему такое и не снилось…
Тогда Орловско-Курская дуга,
В боях спружинив, к славе распрямилась!
Игорь Петров: Это стихотворение «Под Прохоровкой» является чуть ли не обязательной частью любой парадной выставки о Курской битве, а также весьма любимо учителями-методистами, начиная с рекомендаций о «Подготовке к 9 мая в детском саду». Впервые в методической литературе оно фигурирует уже при советской власти, в 1983 г., когда было опубликовано в журнале «Преподавание истории в школе».
Впро чем, и сегодня оно по-прежнему популярно в различных официозных источниках и на Z-каналах. Автором стихотворения указывается Михаил Андронов. На самом деле, Михаил Андронов - это псевдоним Михаила Михалкова, брата Сергея Владимировича и дяди Никиты Сергеевича. Под этим псевдонимом Михалков-второй опубликовал добрый десяток поэтических сборников, в том числе книгу стихов о войне, которая так и называется «Война».
Как и многие другие советские поэты той поры, родившийся в 1922 году Михаил Владимирович Михалков и сам был на передовой и даже принимал участие в той самой Курской битве, но – тут есть нюанс ... в составе, цитирую то же стихотворение, «хваленого фашистского полка», будучи хиви (то есть Hilfswillige, добровольным помощником) при штабной роте танкового полка «Великая Германия»
То есть можно сказать, что Михаил Владимирович изобрел троллинг еще до того, как появился интернет, интернет-форумы и вместе с ними само это понятие. Мне в голову приходит лишь один отдаленно похожий пример. Был такой советский журналист-чекист Дмитрий Токарев-Уральский, друг юности Мусы Джалиля. И вот этот самый Токарев-Уральский, служа во Второй Ударной армии, попал в середине 1942 года в немецкий плен, поступил работать в немецкую пропаганду, публиковался в русскоязычных немецких газетах под псевдонимом Дмитрий Доля и среди прочего напечатал разоблачительный рассказ о дивизии, в которой служил на советской стороне, ну понятно, командир дивизии пьяница, офицеры недоучки, гонят солдат на гибель и так далее.
Для этого надо быть Михалковым
После войны он уехал в Канаду, но потом, когда случилась амнистия, началась репатриация, вернулся в СССР и вот 30 лет спустя опубликовал уже в советской печати статью о той же самой дивизии, при этом все действующие лица, включая, разумеется, командира, оказались бравыми солдатами и настоящими героями. Но в этом случае автор все-таки действительно воевал в составе этой дивизии, и лишь менял в зависимости от обстоятельств оптику своего рассказа, а вот случай, когда автор восхваляет геройство советских солдат после того, как смотрел на них в окуляр немецкого бинокля, довольно уникален по смелости художественного приема. Для этого надо быть Михалковым.
Верифицировать военную биографию Михаила Владимировича непросто в силу отсутствующей документальной базы, так что нам приходится отталкиваться почти исключительно от автобиографических записей самого Михалкова, которые, как свойственно многим биографиям, имеют специфические искажения двух типов, назовем их «проблема Мэрисью» (это термин из фанфиков, любительской литературы, когда неопытный автор наделяет своего героя или героиню абсолютно нереалистичными достоинствами и способностями) и «проблема Мюнхгаузена». В первом случае автор рисует себя в реальных обстоятельствах, но героизирует собственное поведение, во втором просто выдумывает и обстоятельства, и поведение, причем провести точную границу между обоими видами этих искажений не всегда возможно.
Но давайте закончим затянувшееся предисловие и расскажем собственно биографию. Михаил Владимирович Михалков поступил на службу в РККА в октябре 1940 года, когда ему еще не исполнилось 18 лет. Попал в погранвойска, после обучения он в звании младшего сержанта был направлен в 79 погранотряд, располагавшийся в районе Измаила, на юге. В первые дни войны 79 погранотряд вместе с другими частями успешно держал оборону против нескольких румынских полков и даже контратаковал (так называемый Дунайский десант), после чего был отведен в тыл.
Дальше начинаются разночтения. Согласно ранней версии мемуаров Михалков «в начале августа 1941 года из города Николаева по приказу штаба погранотряда ушел на спецзадание в тыл врага». В позднем же варианте был в июле 1941 года из Кировограда откомандирован в штаб Юго-Западного фронта, в сентябре 1941 года в роще Шумейково близ хутора Дрюковщина своими глазами видел смерть командующего фронтом Кирпоноса, а затем, выбираясь из окружения, попал в плен.
Сомнительны обе версии. Представляется, что в Кировограде Михалков действительно был. В ЦАМО сохранились рукописные пометки посланного в начале августа в этот город делегата штаба фронта: «79 погранотряд [командир] Грачев 220 человек + 500 человек бежавших». В наградных листах бойцов погранотряда упоминаются бои за Кировоград, Первомайск, Днепропетровск. Возможно, за участие в этих же боях в составе Южного фронта младший сержант Михалков получил в 1958 г. орден Славы III степени. Его внезапное откомандирование с Южного фронта на Юго-Западный к Кирпоносу выглядит сомнительно уже потому, что по его собственным словам после пленения он попадает в лагерь военнопленных в Александрию. Если бы его пленили на Полтавщине в сентябре, то никто бы его не повез на добрых 200 километров на юг в глубокий немецкий тыл. А вот при пленении под Днепропетровском в августе Александрия – логичный пункт для сбора военнопленных.
Его выводят на расстрел, но он выживает под грудой тел
Далее – следуем по тексту мемуаров – он якобы убегает из лагеря, оказывается в Днепропетровске, выдает себя за фольксдойча, переправляется через Днепр, снова попадает в плен, оказывается в бараке с евреями из Кировограда, вместе с ними его выводят на расстрел, но он выживает под грудой тел. Я не готов это комментировать, отмечу только, что при советской власти этот эпизод в печать не попал, и дело тут вряд ли в упоминании, что расстреливали именно евреев (эту строчку легко бы могли подкорректировать). Затем Михалков снова попадает в облаву, снова в лагерь и, наконец, оказывается в качестве военнопленного подсобным работником в госпитале Днепродзержинска.
Этот период (с весны 1942 по январь 1943) представляется наиболее достоверной частью мемуаров, что подтвердила косвенно и советская цензура, позволившая, о чем мы еще расскажем, опубликовать в 1977 году именно эти главы. В госпитале он знакомится с другим военнопленным Дмитрием Цвинтарным. Тому впоследствии удастся перебежать на советскую сторону, в 1944 году он явится в Москве к Сергею Михалкову и передаст весточку от брата. Командир взвода, впоследствии старший лейтенант и капитан Дмитрий Цвинтарный действительно существовал, попал в 1941 году в немецкий плен и действительно в 1944 году вернулся в действующую армию, воевал на Ленинградском фронте. Также Михалков упоминает в этих главах имена подпольщиков в Днепродзержинске. И эти люди тоже реальные, действительно были в подполье, за что впоследствии советская власть их наградила.
Натыкается на немецкий обоз, снова выдает себя за фольксдойча и записывается хиви
В начале 1943 г. – следуем по мемуарам – Михалков снова убегает из плена, снова переправляется через Днепр и после долгого путешествия на восток неподалеку от линии фронта натыкается на немецкий обоз, снова выдает себя за фольксдойча и записывается хиви (в мемуарах это слово заменено неуклюжим эвфемизмом «числится при обозе») во «вторую штабную роту танковой дивизии СС «Великая Германия» (так в мемуарах), которой командовал капитан Бёрш. Поразительно, но нам удалось это верифицировать! Я пересмотрел сотни страниц наградных документов, и наконец отыскал награждение железным крестом первого класса оберлейтенанта Отто Берша, род. 4.4.1914 в Кельне, командовал штабной ротой 2 батальона танкового полка «Великая Германия» в составе одноименной дивизии вермахта. Т.к. фамилия Börsch не слишком распространена, случайное совпадение тут исключено – Михалков действительно служил при этой роте и прошел в 1943 – первой половине 1944 весь фронтовой путь с этой дивизией, включая участие в Курской битве и затем отступление до Румынии, до города Яссы.
Отступление это сопровождалось принудительной эвакуацией оставляемых сел и деревень и зачастую их сожжением. Вообще осень 1943 года была тяжелой для вермахта не только в связи с так называемым «выравниванием линии фронта» (эвфемизм нацистской пропаганды). Во время отступления немецкие дивизии теряли своих хиви, которые разбегались во все стороны, между тем тыловые подразделения были уже обескровлены настолько, что не могли без них обойтись. Михалков не убежал. Чтобы как-то заретушировать этот факт, в мемуарах он представляет себя разведчиком под кличкой «Сыч», который неизвестно как передает неизвестно кому на советской стороне информацию неизвестно о чем.
Некоторая натянутость этой истории была очевидна и самому автору, поэтому в поздней версии мемуаров он включает в латвийские главы совершенно несуразный эпизод, отсутствовавший в газетно-журнальных публикациях при советской власти. Там в Латвии на опушке леса с Михалковым встречается его бывший сослуживец по 79 погранотряду, которого советское командование специально послало на поиски разведчика Сыча, прослышав о подвигах того на юге. Латвия, конечно, страна небольшая, но как посланец умудрился найти в ней Михалкова – то ли по сигналу GPS, то ли по наитию – навсегда остается загадкой для читателя.
Логика, молчи!
Впрочем, эта несуразица меркнет на фоне предшествующей этой встречи мюнхгаузениады, в этом месте мемуары окончательно превращаются в вампуку, потому что в Латвию Михалков якобы попадает вовсе не в составе дивизии «Великая Германия», а сбежав (наконец-то!) из нее в Румынии, затем добравшись до Будапешта, там знакомится ни с кем иным как с Отто Скорцени и Вальтером Функом, а также с загадочным миллионером, который обладает суперспособностью – он умеет летать в любые концы сражающейся Европы на частном самолете. Миллионер привозит Михалкова в Женеву, оттуда в Стамбул, а оттуда они снова летят в Ригу. Последнее путешествие Михалков объясняет тем, что хочет оказаться ближе к капитану Бёршу (видимо, привязался к нему душой), а также к фронту, чтобы наконец перебежать на советскую сторону. Следует аккуратно заметить, что и предыдущие полтора года мемуарист был не столь далек от линии фронта, а в Турции, к слову, и вовсе имелась советская дипмиссия. Но: логика, молчи!
Со слов Михалкова, его мемуары читали и правили такие знаменитости как Константин Симонов, Борис Полевой и Василий Ардаматский. Можно только пожалеть, что (если мэтры действительно читали рукопись) фактчекинг не был их коньком: в мемуарах осталось немало досадных ляпов. Так, дивизию вермахта «Великая Германия» автор упорно называет «дивизией СС» и даже утверждает в интервью, что «стажировался в дивизии СС» (тут, впрочем, я излишне придирчив, так как дивизией СС ее часто называли и в советских оперативных документах). Вальтера Функа он упрямо именует «геббельсовским подручным». Функ действительно служил в министерстве пропаганды, но лишь до 1937 года, а затем он был министром экономики и президентом Рейхсбанка, в связи с чем и попал на скамью в Нюрнберге после войны. Михалков рассказывает, что сначала встретил Функа в Венгрии, а в конце войны сам допрашивал его, став переводчиком в СМЕРШе. К сожалению, по имеющимся сведениям, Функ был арестован британскими солдатами в 1945 г. в Рурской области, содержался вместе с многими другими VIP-заключенными в Мондорф-ле-Бен (Люксембург) и допрашивался до Нюрнберга только союзниками.
Но мы забежали вперед. Итак, мемуарист рассказывает, что в конце июля 1944 г. он оказался в г. Риге, оттуда был отправлен в свою часть (танковая дивизия «Великая Германия» была переброшена к этому времени в Латвию), получил свое прежнее место в штабной роте, как ни в чем не бывало, стал разъезжать по окрестным деревням, заготавливая провиант, на одном из хуторов услышал про симпатизирующего коммунистам Жана Кринку, живущего «в тридцати километрах отсюда», нашел Жана и его хутор Ц(и)еши, собрал с помощью Жана партизанский отряд, напал на немецкий обоз, убил капитана, переоделся в его форму, в ней наткнулся на пост полевой жандармерии, что случилось 1 августа (по ранней версии) или 10 августа (по поздней версии), отправился к линии фронта, был арестован, при попытке побега травмировался и был ранен, попал в лазарет в Салдусе и в октябре был эвакуирован по морю из Лиепаи.
Этот самый Жан Кринка в начале 1945 года написал письмо в Москву Сергею Михалкову, в котором сообщал, что младший брат Михаил несколько месяцев жил на хуторе Цеши, партизанил, бил фашистов и в сентябре сорок четвертого ушел через фронт к своим.
Чтобы верифицировать этот рассказ, пришлось найти на карте упомянутый хутор Циеши. Он обнаружился в 15 км к северо-западу от городка Ауце. Увы, проблема заключается в том, что ни в конце июля, ни в начале августа Михалков никак не мог попасть из Риги в свою дивизию. Чтобы в ней оказаться, ему нужно было направляться вообще не в Ригу, а в Кенигсберг. 1 августа 1944 года первый эшелон с дивизией Великая Германия прибыл из Румынии в восточно-прусский город Гумбинен. До середины августа дивизия была задействована в боях за город Вилкавишкис на самом юге Литвы, в 300 (а не в 30) километрах от хутора Циеши.
Город же Ауце и местность к северу от него на тот момент защищали довольно разрозненные остатки 15 (первой латышской) дивизии Ваффен СС, дыры в штатном расписании которой залатали имевшимися в Курляндии тыловыми немецкими частями. В результате части советского 63 стрелкового корпуса (87 и 267 стрелковые дивизии) наступали на запад, преодолевая лишь умеренное сопротивление противника, 9 августа был взят город Ауце, к утру 12 августа советские части максимально продвинулись на запад, взяв под своей контроль северный и южный берега озера Лиэлауцес. К этому времени линия фронта располагалась в километре от хутора Циеши, так что Михалкову не было никакой нужды бежать к линии фронта, линия фронта пришла к нему сама, более того, немецкая оборона была на тот момент столь дырявой, что незаметно обойти ее по лесным тропкам было, конечно, возможно.
Но оказалось, что передовые советские дивизии слишком оторвались от основной массы войск, а местные жители, даже те, что в гражданском, настроены не слишком дружелюбно:
«… мелкие группы латышей и одиночек из латышских частей, а иногда и из гражданского населения, вооруженные винтовками и автоматами, остаются в тылу наших войск и нападают на наших офицеров, связных и посыльных. Неблагонадежно настроенные… элементы… имели связь с регулярными частями латышей и немцев, а также и с бандами латышских националистов и… передавали противнику о месте нахождения и действиях наших войск и корректировали огонь артиллерии и минометов».
Командованию третьей танковой армии вермахта было очевидно тем не менее, что латышские Ваффен СС не способны долго сдерживать напор советских войск, а уж тем более контратаковать, поэтому оно спешно перебросило на север несколько танковых дивизий, в том числе в середине августа и дивизию Великая Германия. Сначала эта дивизия помогла отбить Ауце, а потом переместилась к северу от озера Лиэлауцес, отодвинув линию фронта на 12-15 километров к востоку. При этом в конце августа знакомый нам хутор Циеши оказывается ровно в тыловой зоне этой самой дивизии и примерно в 12 километрах от фронта.
Итак, если совместить рассказ Михалкова из мемуаров и журналы боевых действий, то получается, что в конце июля в район хутора Циеши прибыл сбежавший из дивизии будущий партизан, а месяцем спустя туда – будто притянутая гигантским магнитом – прибыла вся его дивизия. При всем уважении к ментальным способностям Михаила Владимировича, такая причинно-следственная связь представляется маловероятной. С другой стороны, очень похоже на то, что Михалков действительно не знал о промежуточной остановке дивизии в Литве, а также о том, что Ауце и местность к северу от этого города были на неделю заняты советскими войсками (в его книге написано лишь, что «район Ауце оказался в прифронтовой полосе»).
Партизанский эпизод не выдержал проверки фактами
Возможно, в пути следования дивизии из Румынии (кстати, по пути с юга на север она действительно проезжала на поезде Будапешт) Михалков, умышленно или нет, отстал от поезда. А потом был арестован и лишь с опозданием (возможно, посылали запрос в дивизию и ждали подтверждения) к концу августа или началу сентября сумел с ней воссоединиться, поэтому августовские события прошли мимо него. Там, занимаясь заготовкой провианта и посещая окрестные хутора, он попал в Циеши, где познакомился с Жаном Кринкой, который впоследствии написал об этой встрече в Москву брату Сергею.
Итак, партизанский эпизод не выдержал проверки фактами: в конце июля-начале августа Михалков не мог стать вольным стрелком, так как в этом районе еще не в кого было стрелять, в середине августа тоже не мог, так как хутор находился на линии фронта и, наконец, не мог и в конце августа, так как партизанить в ближайшем тылу своей собственной дивизии – чересчур безумный поступок даже для безбашенного авантюриста. А совсем безбашенным Михаил Михалков не был, иначе вряд ли бы сумел дожить до конца войны.
Что касается мемуаров, то сюжетообразующую роль в дальнейшем повествовании играют форма и фуражка капитана из дивизии «Мертвая Голова», которые Михалков на себя надел, убив их прежнего владельца. Неудобно прерывать полет фантазии автора очередным занудством, но вопреки мнению мемуариста, который считал, что дивизия СС Мертвая Голова воевала в Латвии, на самом деле во второй половине 1944 года она располагалась под Варшавой, тем самым вся красивая история с чужой формой повисает в воздухе.
Далее по мемуарам Михалкова вывозят из Лиепаи на «громадном пароходе «Герман Геринг» (мне не удалось найти следов такого судна), затем лечат в госпитале в Польше, затем отправляют в город Лисса, где ему вверяют целую танковую роту. Возможно, какие-то из этих событий искаженно отражают реальность: из Лиепаи в октябре 1944 года эвакуировали не только немецких солдат и гражданских, но и 4000 военнопленных (вероятно, хиви учтены в этой категории). А в Лиссе располагалась школа СС для низших чинов – если в капитаны Михалков никак не годился даже по возрасту (закроем глаза на знание языка), то если он продолжал изображать фольксдойча, в школу для низших чинов Ваффен СС его теоретически могли направить. Впрочем, более возможный вариант — это разведшкола, в одном из поздних интервью Михалков рассказывает, что именно в этом его обвиняли после войны советские власти. По тексту мемуаров автор после очередного ареста попадает в Познань в школу переводчиков, и через несколько дней наконец перебегает на советскую сторону, сообщив «все что знает о немецком познанском гарнизоне».
Трудно в михалковских мемуарах выделить под слоем искажений реальную фактологическую основу
Хорошая новость – школа переводчиков в Познани действительно существовала и ее курсанты принимали участие в обороне города. Плохая – мемуарист датирует переход на советскую сторону февралем 1945 года, а в одном из интервью даже конкретно 23 февраля. Бои за Познань начались 25 января, в феврале шли уже уличные бои (так что информация о гарнизоне была несколько запоздалой), а к 23 февраля Познань и вовсе пала. На этом конкретном примере еще раз видно, как трудно в михалковских мемуарах выделить под слоем искажений реальную фактологическую основу.
Конечно, если бы всплыли протоколы его допросов – в СМЕРШе 8 гвардейской армии или в позже в Москве, – некоторые лакуны, вероятно, удалось бы заполнить. Но на это пока рассчитывать не приходится. Нет у нас, к сожалению, и доступа к уголовному делу нашего героя. Но что еще более интересно – при пристальном интересе к своей собственной биографии Михаил Владимирович нигде не упоминает, что в начале 90-х – когда такая возможность возникла – он сам со своим делом ознакомился. Мы можем только осторожно предположить, что осужден он был за свою службу хиви и возможную учебу в разведшколе, явка с повинной плюс хлопоты родственников могут объяснить незначительность срока (с его собственных слов он получил 5 лет). Именно этот приговор стал, однако, главной мотивацией Михалкова-мемуариста (недаром он начал работать над воспоминаниями вскоре после смерти Сталина): он хотел быть реабилитированным не только и даже не столько юридически, сколько репутационно.
После возвращения из лагеря Михалков-второй начал поэтическую карьеру под псевдонимом Михаил Андронов, в газетах печатались его стихи («Шла до дому от вокзала / Из вечерней школы я / И гуляя, повстречала / паренька веселого») и даже песни («И в тайге, где сквозь дебри глухие Говорливые льются ручьи. Создадим корпуса заводские, Ведь недаром мы все москвичи. Потому, что мы хотим, чтобы Родина цвела Пышнее, чем сад среди весны, Потому, что до конца Наши юные сердца Делу Партии по-ленински верны!»).
Он женится на Ванде Белецкой, она впоследствии будет долгие годы работать в «Огоньке», станет известной журналисткой и писательницей. Но брак просуществовал недолго, весной 1956 года они уже развелись.
Михалков-младший чувствует на себе клеймо
Тут наступает хрущевская оттепель, реабилитанс, люди возвращаются из лагерей, казалось бы, можно забыть о прошлом и при поддержке всемогущего брата уверенно подниматься по ступеням советской карьерной лестницы, но Михалков-младший чувствует на себе клеймо. Эти-то вернувшиеся из лагерей, политические, например, писатель Владимир Белецкий (публиковавшийся под псевдонимом Железняк), отец его бывшей жены Ванды, был осужден в 1935 году. Ванда Владимировна уже в 90-е опубликовала отрывки из его уголовного дела: «Белецкий распространял версию, что убийство Кирова не случайное явление, члены партии, совершившие революцию, в борьбе за власть стали уничтожать друг друга», ну и посадили его по печально знаменитой статье 58-10 (Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти). У Михалкова статья была, по всей вероятности, другая, 58-1а, Измена Родине. Это, конечно, травматическое переживание, и он начинает его прорабатывать.
В середине 50-х Михалков-Андронов пишет пьесу под названием «Невидимый фронт». Официально она написана в соавторстве с известным актером Николаем Боголюбовым, которому возможно предназначалась по авторскому замыслу главная роль, но понятно, чье перо летало над бумагой. С одной стороны, это довольно типичный для 50-х годов сюжет о шпионах: «из кустов выползает Кремницкий – бородатый мужчина, лет 45. Диверсант прислушивается, затем издает пронзительный утиный крик, и осмотревшись, по-пластунски уползает вглубь до границы». В этом месте даже начинаешь немного сожалеть, что пьеса не была поставлена, очень хотелось бы увидеть, как Николай Иванович Боголюбов ползает по театральной сцене, крякая уточкой.
Иванов, злоумышляющий различные гадости, но испытывающий трудности с личным составом
Ну в общем этот самый Кремницкий далее по ходу пьесы переползает через государственную границу и оказывается, что его уже ждет резидент по фамилии, конечно, Иванов, злоумышляющий различные гадости, но испытывающий трудности с личным составом:
«На заводе провал! У вас на заводе провал! Агент №17 «Железный шлем» принял ампулу с ядом. А должен быть … взрыв! Взрыв! Наша задача: тормозить их «космический», «экономический» бег, тормозить их планы и «сводящие с ума изобретения».
В дальнейшем оказывается, что настоящая фамилия этого самого Кремницкого Белов, он в самом начале войны попал в плен, тут Михалков вставляет топонимы из собственной военной биографии: «Кременчуг, Днепропетровск, Александрия… Этапы. Лагеря…» В итоге этот Белов оказывается в Бухенвальде, там убивает провокатора Кремницкого и выдает себя за него. Так как немцы считают Кремницкого осведомителем гестапо, то после войны ему удается завербоваться в разведшколу уже в Западной Германии и при этом установить связь с советскими чекистами. Ну и дальше полный хэппи энд, хотя жена вернувшегося Белова выдает его в КГБ как западного диверсанта, но чекисты-то знают, что он свой, в результате резидента Иванова, который конечно оказывается оберлейтенантом Краусом, а также бароном фон Клюгером, разоблачают и ставят к позорному столбу, чекист ему говорит: «Вы все продали. Вы забыли о Гете! Вы убили Тельмана! Ну Маркс и Энгельс вас безусловно не интересовали. Все, что могли, вы продали! У вас осталось только одно – страх, страх за свою шкуру».
Вы были разведчиком, неизвестным Центру
И вот прямо по образцу этой пьесы, в которой подлый диверсант неожиданно оказывается благородным героем, который сам, без всякого задания, решил стать агентом и разоблачить врагов, Михалков начинает переосмысливать свою собственную биографию. Конечно, же он не мог быть простым хиви при обозе, это слишком банально и недостойно его масштаба.
И вот возникает история о том, что на самом деле он был одиноким разведчиком в тылу врага. Если верить собственному рассказу Михалкова, то во время пребывания на Лубянке после войны его использовали в качестве наседки в камерах арестованных по делу «Красной Капеллы». Так к красивому слову «разведчик» прибавляется еще более эффектное уточнение «нелегал», причем в трактовке Михалкова оно значит вовсе не то, что в общепринятой: он – разведчик, которого Центр никуда не посылал и о котором не имеет ни малейшего понятия. В одном из поздних интервью его спрашивают «Вы были разведчиком, неизвестным Центру. Выходит, вы сами себя «назначали» на должности, себе же и задания давали?» (ехидный читатель может углядеть в этом вопросе нотку сарказма), на что Михалков простодушно отвечает: «Выходит, так».
Уже с конца 50-х Михалков разъезжает по всей стране в поисках людей, которые могли бы подтвердить его изложение собственной биографии. Он посещает бывших подпольщиков в Днепродзержинске, хуторян в Латвии, даже допрашивавших его после перехода на советскую сторону смершевцев, собирает фотографии, документы, упоминания об этих людях в советской печати. По замыслу автора, эти документальные лоскутки должны вызвать доверие ко всему биографическому индпошиву.
Параллельно успешно развивается его творческая карьера. Михаил Андронов подрабатывает сценаристом в «Фитиле» у старшего брата, и хотя строгий ментор рекомендует больше работать над словом, а пока печататься на периферии, к середине 70-х Михаил Михалков уже оказывается автором нескольких поэтических сборников и даже обладателем пластинки с песнями советских композиторов на его стихи.
Вот, например, Песня про нашу баллистическую ракету на музыку Серафима Туликова:
«Эх, ракеточка-ракета, Баллистический снаряд, Облетая всю планету, Ты летишь не наугад!
В этом есть большая сила - Как того не понимать? Ведь в любую точку мира Можем мы тебя послать!»
Или вот стихотворение под названием «Малая земля» 1975 год:
«Здесь было тесно пулям и моторам, Где под песком - стальных осколков слой. Я б это место над морским простором Назвал не Малой, в Большой землей».
Леонид Ильич наверняка прослезился, когда услышал эти проникновенные строки. В 1977 году выходит книга стихов под названием «Война», в которой лирический герой явно находился на противоположной стороне фронта от автора: «Сверкнул волною Дон вдали, Свистят шальные пули, Еще один клочок земли Мы Родине вернули»
Первый успех на автобиографическом фронте приходит к Михалкову-младшему в 1969 году. Латвийский историк Вилис Самсонс публикует книгу про советских партизан в курляндском котле (русское издание вышло в 1980 г.) и пишет в нем: «… есть сведения о существовании еще одной вооруженной группы нелегалистов в Блиденской - Зебренской волостях в августе-октябре 1944 года. Руководил нелегалистами, по рассказам местных жителей, советский военнослужащий Михаил Михалков, центром нелегальной деятельности являлся хутор Жаниса Кринки в Циеши». Так как самого Жана Кринку в 1947 г. убили лесные братья, то упомянутые «местные жители» это, очевидно, его жена и дочь, которые могли только подтвердить, что Михалков в немецкой военной форме их навещал. Впрочем, почтенный историк и сам не стал на всякий случай уточнять в своей книге, в чем заключалась пресловутая «нелегальная деятельность».
Вероятно, к этому времени первая версия мемуаров уже была написана, но лежала в столе. Первый прорыв случается лишь в 1977 году: главы про работу в госпитале в Днепродзержинске и местных подпольщиков печатает журнал «Москва». Следующей публикации приходится ждать долгие шесть лет: в феврале-мае 1983 года в газете «Komunārs» (Добеле) в доброй дюжине номеров печатаются те же днепродзержинские главы (разумеется, на латышском), а также глава «Жан Кринка» про участие Михалкова в партизанском движении. Это хотя и газетная, но иллюстрированная публикация: выпуски украшены фотографиями действующих лиц, включая самого Михалкова. В 1984 году те же главы, но уже на русском, публикуются в альманахе «Мир приключений», а в газете «Komunārs» выходят еще две главы про подвиги героя в Латвии (уже без иллюстраций). Таков предварительный список мемуарных глав, одобренных советской цензурой (при этом так как цензура в латвийской провинции была мягче московской, поэтому комбинация «Komunārs» => «Мир приключений» представляется просчитанной).
Полное издание мемуаров вышло лишь в 1991 году и хотя было издано «за счет средств автора», все еще несло печать советского прошлого, называясь «художественно-документальной повестью» и тем самым намекая, что не все написанное следует принимать всерьез. Издание «Терры» 1996 года уже избавлено от этих нелепых условностей и именуется «документальные очерки».
Кроме того, с возрастом и кризисом советской исторической науки в эпоху первоначального накопления капитала («Если коммунизма нет – то все дозволено») «мюнхгаузенская» составляющая мемуаров Михалкова стала расти – например, к уже и так совершенно фантасмагорической истории о полетах героя в 1944 году по маршруту Будапешт – Женева – Стамбул – Рига добавилось обещание рассказать о «приключениях во Франции и Бельгии» (которые в прежнюю сюжетную канву никак не вписывались), а к выдумкам о путешествии в форме «капитана танковой дивизии СС» (так у автора) рассказ о том, что он сочинил якобы строевую песню для этой дивизии (в первоначальной версии мемуаров этой байки нет).
Замечательно, однако, что «охотничьи рассказы» Михалкова вышли далеко за пределы Центрального Дома Литераторов, где местный завсегдатай дядя Миша травил байки за рюмочкой и где им собственно было самое место. Так как Михалковы своих не бросают, то фантасмагорическая история оказалась поддержана и авторитетом знаменитого брата и авторитетом не менее знаменитых племянников и эта история по сей день висит, к примеру, на сайте Федеральной службы безопасности, на котором и сегодня можно прочитать, как Михалков, попав летом 1944 года в Будапешт, случайно познакомился с миллионером из Женевы, который немедленно вознамерился выдать за него замуж свою дочь, благодаря чему наш герой летом 1944 побывал в Швейцарии, Франции, Бельгии, Турции и бог его знает где еще. При том что в архиве той же самой организации - Федеральной службы безопасности - хранится наверняка следственное дело Михаила Владимировича с куда менее эффектной и поэтому неинтересной семейству Михалковых сюжетной канвой.
Но Михалковы еще при советской власти понимали, что подача важнее фактологии, иначе как стихи бывшего хиви о битве под Прохоровкой могли попасть в советскую хрестоматию, ну а уж в нынешней России, где историческую политику диктует Владимир Мединский, который прямо провозглашает, что факты не играют никакой роли, главное - их трактовка, угол зрения и массовая пропаганда, им и вовсе раздолье. Как в том анекдоте, в котором игроку пошла карта, когда он узнал, что соперники за карточным столом джентльмены и верят друг другу на слово.
В реальности Михаил Михалков не был супергероем, но не был и суперзлодеем. Оказавшись после начала войны как миллионы советских солдат и офицеров в немецком плену, он пытался выжить, и это ему удалось. Но этого оказалось недостаточно ни для советской власти, ни тем более для высшего советского общества, в котором вращался его старший брат. Так Михалков-второй начал героизировать и романтизировать свою военную биографию. Чем больше времени отделяло его от описываемых событий и чем преклоннее становился возраст, тем более отдалялась от действительности и эта героизация.
