В издательстве "Бабель" вышла книга Михаила Калужского "Легенда о Карагай. Роман в 40 некрологах". Текст и в самом деле составлен в форме некрологов, написанных на смерть вымышленного советского композитора Михаила Арнаутова самыми разными персонажами и изданиями: либеральными и почвенными, правыми и левыми. И во всех них – история человека, который в самом конце "оттепели" написал оперу о вымышленном коренном народе Сибири. И опера эта была запрещена по доносу.
В доносе говорилось, что Арнаутов "фальсифицирует историю освоения Сибири", не отдает должного русским первопроходцам, "прирастившим Сибирью матушку Россию". А уже в наше время Арнаутова вновь начинают "отменять" так называемые деколониалисты. Они уверены, что композитор смотрел на традиции коренных сибирских народов через "колониальную оптику" и, вообще, "апроприировал культуру Сибири".
Корреспондент Север.Реалии побеседовал с Михаилом Калужским о том, почему ему показалось важным именно сегодня сочинить историю о композиторе, который, не будучи диссидентом, так и не смог до конца вписаться ни в советское, ни в постсоветское время.
Российский журналист, драматург, писатель, общественный деятель Михаил Калужский родился в 1967 году в Новосибирске. В 2001 году переехал в Москву. Сотрудничал с разными изданиями, курировал театральные проекты. С 2012 года руководил театральной программой Сахаровского центра. В 2010 году Михаил Калужский организовал сбор денег на штраф, к которому приговорили организаторов выставки "Запретное искусство — 2006" Андрея Ерофеева и Юрия Самодурова, акция называлась "Штраф за свободу". Был одним из инициаторов и других общественных кампаний, например, "Прекратите издавать сталинистские книги" (2011). В 2014 году уехал из России. В марте 2022 года был среди подписавших письмо "К нашим украинским коллегам" с осуждением российской агрессии против Украины. Автор подкаста про театр "Закати сцену". Преподает в Свободном университете. Живет в Берлине.
Как испортить себе некролог
В первых же откликах на роман "Легенда о Карагай" отмечается, что он построен на постмодернистской стилистической игре с разными языковыми формами, что отсылает читателя к практикам концептуализма. Михаил Калужский называет себя при этом начинающим прозаиком – раньше он писал, в основном, документальные пьесы.
– Но когда началась война, я почувствовал, что документальность новостей гораздо более точно и прямо попадает теперь в чувства, в мысли. Соперничать с новостями сейчас в документальном жанре невозможно. И немножко неожиданно для самого себя я стал писать прозу. Это вторая моя прозаическая книжка за два года (в 2024 год была издана книга "Несколько историй" – СР ). Мне стало интересно придумывать истории, – говорит Михаил Калужский.
Формат его нынешней истории не случаен.
– В своем журналистском прошлом я написал десятки самых разных некрологов самым разным людям. И сейчас я увидел у этого маленького жанра невероятный потенциал: с его помощью, задействовав разные голоса, разные регистры, разную стилистику, разные политические и идейные позиции, можно рассказать очень многое. Ведь не случайно мы говорим, что Икс своим поступком испортил себе некролог.
– Основному повествованию в вашей книге предшествует длинный перечень похоронных принадлежностей – погребальный венчик, урна, закрутка для гроба, каркас для венка, трафарет на могилу и т.д. Мне показалось, что этими некрологами автор, как археолог, снимает с героя, слой за слоем, и советскую мертвечину, и мертвечину сегодняшнего дня, которая давит на человека, – или это моя фантазия?
– Мне ужасно нравится эта фантазия, это в значительной степени точное описание того, что я делал, и мне, безусловно, льстит сравнение с археологом. Это чрезвычайно важная деятельность. Есть медиаархеология, археология гуманитарного знания. Объём этой небольшой книжки несопоставим с тем временем, которое я провёл, читая сотни некрологов в самых разных изданиях, от маленьких советских или армейских ведомственных листков до New York Times или Guardian, где некролог – важная часть журналистской работы. И это – надеюсь, это не прозвучит цинично – невероятно увлекательно, именно как работа археолога, который тоже пробирается к давно ушедшим жизням, к предметам материальной культуры, чью суть, датировку и функцию нужно восстановить по маленькому сохранившемуся кусочку. – говорит Калужский.
Список достижений главного героя романа Максима Иннокентьевича Арнаутова весьма внушителен: умерший на 93 году жизни композитор – "лауреат Сталинской премии, Государственной премии СССР и премии Ленинского комсомола, лауреат национальной театральной премии "Золотая маска", народный артист СССР, заслуженный деятель искусств РСФСР, ветеран Великой Отечественной войны, член Союза композиторов, Союза театральных деятелей и Союза кинематографистов России".
"Легенда о Карагай" была поставлена Арнаутовым в небольшом сибирском городе Верхнетурминске и запрещена за день до премьеры. Вокруг этого эпизода вообще много непонятного – зачем успешный московский композитор вдруг уезжает на 4 года преподавать в провинцию, где именно он услышал во время фольклорной экспедиции легенду о девушке Карагай, бросившейся со скалы в таежное озеро из-за смерти возлюбленного, а главное – почему оперу запретили. "По ходившим в театре и вокруг него слухам, высокий партийный начальник сказал директору Верхнетурминского оперного, что "в либретто содержались серьёзные искажения исторических фактов освоения Сибири". В чём именно заключались эти "искажения", до сих пор неизвестно…" – говорится в одном из "некрологов".
В другом "некрологе" упоминается донос: "…незадолго до премьеры в местном театре оперы Арнаутова "Легенда о Карагай" приглашённый на репетицию местный деятель культуры настрочил кляузу в обком. Бдительному и патриотически настроенному литератору показалось, что либретто оперы фальсифицирует историю освоения Сибири".
По словам Михаила Калужского, он еще подростком инстинктивно начал собирать и до сих пор хранит советские газеты времён "гонок на лафетах", когда одного за другим хоронили Брежнева, Андропова, Черненко. Эти газеты он повсюду возил с собой и взял в Берлин, где сейчас живет, – считая их материалом, обладающим невероятным информационным потенциалом, особенно для бывших советских людей, владеющих "этим странным умением читать между строк и находить в официальных источниках то, что немножко проливает свет на реальность".
– Когда читаешь подряд эти "некрологи", вспоминаешь, до какой же степени жизнь человека была опутана нитями, верёвками советских условностей, ритуалов, формальностей. И сейчас мы видим, как многое из того времени в этом смысле вернулось.
– Да, безусловно. Разнообразие голосов позволяет понять жизнь советского человека со всеми формальностями, которые нужно было этикетно выполнять. Даже у Сергея Аверинцева в "Поэтике ранневизантийской литературы" есть какие-то слова про Маркса и Энгельса в предисловии. Увы, это неизбежно, это так работает, и сейчас тоже. Я не очень люблю аналогий – у любой аналогии очень маленькая объяснительная сила, она опрощает видение. Мы живём в мире, где и так слишком много обладающих большой властью противников сложности. Поэтому мне здесь интересны не столько аналогии с ушедшим советским миром, сколько генезис: что было тогда, и во что оно переродилось, деволюционировало, если можно так сказать, и в каких формах оно живёт сегодня.
– У вас в книге 39 некрологов, которые выдерживают стилистику жанра и в которых разыгрывается целая партитура разных подходов к наследию композитора Арнаутова – от комплиментарных пассажей, характерных для языка советской партийной бюрократии до обвинений в конформизме и принадлежности к "партии умеренности и аккуратности". Для одних он "последний великий композитор ХХ века", для других "музыкальный хамелеон", становящийся своим "в любом художественном или политическом пейзаже". Но больше всего про героя нам становится понятно, всё-таки не из некрологов, а из подкаста с внучкой Арнаутова, в котором в первый раз в роман врывается настоящая живая жизнь – очень неожиданный эффект. Почему он вам понадобился? Почему не хватило некрологов?
– Это совершенно осознанный выбор. Во-первых, некрологи более или менее одинаковы, этот ритм нужно было перебить, и поскольку содержание вымышленного подкаста открывает всем глаза на происходящее и происходившее, то я решил, что это должен быть какой-то другой жанр. Что касается того, хватило или не хватило, в какой-то момент, когда книжка уже была напечатана, я подумал: "Эх, надо было дать больше некрологов, может быть, 50". Тогда могли бы какие-то ещё нюансы возникнуть. Просто испугался, что, как говорят картёжники, перебор хуже недобора. – говорит Калужский.
В биографии героя книги "Легенда о Карагай" есть серая зона, обозначенная разными способами в тех же некрологах: "…мы не знаем, почему лауреат Сталинской премии, официально объявленный "будущим советской симфонической музыки", провёл в 1953 году несколько недель в следственной тюрьме НКВД на Лубянке и был отпущен только после смерти Берии".
По сюжету книги, запрещенная опера была возрождена, мировая премьера состоялась в Москве в 2020 году. В последней главе романа внучка композитора Зоя Дамдинова, "этномузыколог и кураторка" постановки рассказывает ведущему подкаста "Нелегкая музыка" о том, что было по возвращении композитора в Москву после запрета оперы.
"…Арнаутова вызывали в ЦК на беседу. Но кроме людей из отдела культуры ЦК там были люди и из КГБ. Там ему очень мягко …сказали: …Ваше личное поведение и политические ошибки при работе над оперой "Легенда о Карагай" привели к тому, что мы не можем рисковать, и поэтому в планах советских оркестров в ближайшее время вашей новой музыки нет. Это хороший повод …чтобы подумать об ответственности советского художника перед страной. Про то, как вы будете возвращать долг партии и народу."
И через два года Арнаутов пишет "Симбирскую симфонию" к столетнему юбилею Ленина, а также начинает сотрудничать с КГБ. При этом, как говорит внучка композитора, "нет никаких свидетельств того, что сотрудничество Арнаутова с органами привело к тому, что чья‑то карьера была поломана".
– Одна из центральных тем Вашей книги – тема компромисса: кто только в те год не шёл на них. Вот и сейчас эта тема снова стала важной. Какие бы компромиссы вы простили вашему герою? И вообще на какие компромиссы можно идти человеку, оказавшемуся внутри тоталитарной системы?
– Ох, вы предполагаете, что у нас с моим героем есть какие-то личные отношения? В 2011-12 мы все вместе ходили, стояли то на Болотной, то на Садовом кольце. Я работал в Сахаровском центре и искренне убеждён: то, что мы делали там, было чрезвычайно важно. А потом я лично сделал свой выбор в 2014 году, мы уехали, понимая, что война началась, дальше будет хуже. Я не пошёл на баррикады. И мне кажется, у меня нет права из своего прекрасного далёка делать моральные суждения о тех, кто по каким-то причинам, например, остался в России сейчас.
Допустим, актёр или актриса X, оставшиеся в России, я знаю таких людей, выбирают не служить в государственных театрах, играть только на независимых площадках и, может быть, сниматься в кино. Я не могу сказать, что очень хорошо понимаю такой выбор. Он тоже по-своему сложен. Это никак не помогает Украине, но вот эти люди оказались в такой ситуации. Ну хорошо, я буду отсюда переводить в какой-нибудь фонд, который Украине помогает. Лучше так делать, чем публично осуждать кого бы то ни было, частных людей, которые не делают отвратительных заявлений и не откровенно служат режиму.
– За 4 военных года ваше мнение насчет возможных компромиссов как-то менялось?
– Оно сильно поменялось. Я в этом смысле забавным образом не очень отличаюсь от анекдотического советского интеллигента, потому что на кухне я могу говорить одно, а публично я скажу не всё. И с годами это качество у меня развилось. Я же понимаю, что у многих из тех, кто остался в России и по каким-то причинам не может сделать свой выбор, ситуация усложнилась. Зачем же я буду ее еще усложнять?
– Каждый "некролог" в вашей книге смотрит на героя своими глазами – это забавно, но образ героя рассыпается. Для кого-то Арнаутов либерал, для кого-то приспособленец, доносчик, колониалист или наоборот борец с имперскостью. Вы иронизируете и над антиколониальным, и над партийным советским, и над почвенническим дискурсом. Как вы думаете, с кем бы сегодня был Арнаутов?
– Мне кажется, автору, экспериментирующему таким способом высказывания, неуместно демонстрировать симпатию к той или иной политической точке зрения. Я, конечно, человек немодных либеральных взглядов. Меня пугает ужасающее давление справа, меня пугает ужасающее давление слева.
– Вашего героя Арнаутова клюют и советские доносчики, партийные боссы – за то, что преуменьшал подвиг первопроходцев, покорителей Сибири, и нынешние сторонники деколониального подхода, которые его ненавидят за "апроприацию" культуры коренных народов. Почему такими похожими оказываются и кондовые советские чиновники, и новомодные деколониалисты?
– Я должен сказать, что к самой идее деколониального подхода я отношусь с большим интересом. Просто иногда некоторые ее носители, активисты высказываются слишком радикально. Если человек говорит – "голубчик, вот ты для покоренного народа оперу написал, а ты вообще-то спросил у них, нужна ли им эта опера и вообще эта ваша классическая музыка?” – несмотря на то, что в таком вопросе есть некоторое упрощение, он вполне резонный и имеет полное право на существование. А упрёк в том, что кто-то принижает роль так называемых первопроходцев, не имеет права на существование, потому что Сибирь была колонизирована, а не “освоена”. . Но мне не нравится иногда избыточный радикализм и некритический перенос подобного разговора, который может звучать в американском, например, кампусе, за пределы этого кампуса.
– В какой степени влияние вашего отца, музыковеда Владимира Калужского, сказалось на вашей книге?
– Благодаря моему отцу я ещё подростком много узнал не только о музыке, но и тех общественных и политических контекстах, в которых она создаётся и исполняется. Одна из важных исторических линий здесь – музыка во время войны и эвакуации. Я десять лет ходил в школу мимо здания, где в июле 1942 Седьмая симфония Шостаковича впервые была исполнена оркестром Ленинградской филармонии под управлением Мравинского. На новосибирском Заельцовском кладбище похоронен умерший в Новосибирске в эвакуации Иван Соллертинский. Когда мне было 15 лет, я узнал от отца про похороны Прокофьева, эту невероятную историю про то, как несколько десятков людей несло на руках гроб с телом композитора от его квартиры в Камергерском переулке до Союза композитора на Миусской площади – в тот же день, когда тысячи и тысячи шли к Колонному залу Дома Союзов, где лежало тело Сталина. И этот отцовский рассказ имел продолжение. Много лет спустя, когда Кирилл Серебренников предложил мне написать текст для его спектакля про похороны Сталина, я сказал, что предпочел бы говорить о похоронах Прокофьева, что и получилось, К сожалению, спектакль Гоголь-центра "Похороны Сталина" был сыгран только один раз.
– В конце вашей книги таинственная опера, вокруг которой закручивается интрига, в итоге оказывается бездарной – почему вы так жестоки к герою? Или это наказание за сделку с НКВД? Хотя, с другой стороны, последующие произведения Арнаутова снова талантливы.
– Ну, мне кажется, с этим надо было поиграть. Это было бы очень банально, прямолинейно – вот человек написал гениальную оперу, её запретили, а много лет спустя мы возвращаем эту гениальную музыку. Но вот и рецензенты пишут – может быть, она просто застоялась, застряла в 60-х. В общем, это совершенно сознательный, рассчитанный ход – что не в этом дело, не в качестве оперы. И потом, он же не заключал откровенную сделку с дьяволом, он обычный советский человек, который боялся и шел на те или иные сделки, компромиссы, как каждый из нас. Только среди диссидентов были совершенно исключительные фигуры, их единицы, что ни в коем случае не должно звучать оправданием.
– Мне кажется, настоящий герой книги – не Арнаутов, а бюрократический язык, благодаря ему советские реалии в книге выглядят даже более выпуклыми, чем образ героя – так задумано?
– Ну, мне этого, безусловно, очень хотелось, ужасно рад, что это заметно. С одной стороны, тут рассказана совершенно определённая история, а, с другой, было, конечно, очень интересно попробовать разные языковые регистры, стилистики, тональности. Когда книжка была почти готова, я показал её двум своим друзьям. Один из них, музыкальный журналист, исследователь музыки Алексей Мунипов сказал мне: "В этой таблице Менделеева высказываний одного не хватает". Он мне довольно точно сказал, какого, и оно потом появилось.
– Некоторые персонажи вашей истории, в том числе одна из дочерей героя, эмигрировали. На вашей странице в Фейсбуке есть пронзительный совет новым эмигрантам: "…все мои многочисленные переезды, вынужденные и добровольные, научили меня тому, что нужно находить в себе силы и волю не привязываться к местам, городам или квартирам. Не поддавайтесь иллюзиям. Никто не знает, где мы окажемся завтра, а улицы нашего детства неизбежно станут – уже стали! – другими. …поговорку “где родился, там и сгодился” я всегда воспринимал с изумлением". Вы уехали из России раньше многих – после Крыма, какой совет вы бы дали новым эмигрантам?
– Это странно прозвучит от меня, продолжающего в значительной степени работать на русском языке. Наверное, это совет более молодым людям, простой и грустный: не надо жить с вывернутой шеей, нужно максимально честно признаться себе, что возвращения не будет. И стоит попытаться найти себя в совершенно новой жизни, не привязываясь к русскому языку, к российской повестке, российской оптике, как сейчас модно говорить. Я эту ошибку совершил, будучи уже не юношей, мне, наверное, трудно было сделать иначе, но тем, кто младше, я бы посоветовал попробовать что-то другое. Хотя ни к чему не привязываться – это очень тяжело на самом деле. Но идея, что можно перемещаться, очень важна.
– Вы довольно тяжелую вещь предлагаете людям. Все-таки у нас цивилизация оседлая, а вы, по сути, советуете сделаться кочевниками.
– Я мягко советую иметь в виду, что это может стать реальностью. Вы правы, ситуация оседлая, когда где родился, там и сгодился, это тяжёлая штука, которая очень работает. Тут еще важно, какая была установка в семье, рассматривалась ли возможность переезда. Это не социальная разница, а именно культурная установка. Я начинал профессиональную карьеру в новосибирской газете, которая, уже немножко в другой форме, но и сейчас жива-здорова. В начале 90-х она была большая, и нас было много, с многими бывшими коллегами я дружу до сих пор. Но в какой-то момент я осознал, что многим из них – никогда не приходило в голову сделать себе загранпаспорт и просто куда-то съездить.
– Но это же точно вопрос Обломова – как это, взять и куда-то поехать?!
– Да-да-да, абсолютно. У меня это вызывает искреннее изумление. И это вопрос не денег, а какой-то внутренней подвижности – или эмоциональной неподвижности. Я всегда себе повторяю, что старость наступает тогда, когда заканчиваются любопытство. Это вопрос не физического возраста, а исключительно внутреннего состояния ума.
– Между прочим, не исключено, что старшее поколение сейчас вообще оказалось более готовым к эмиграции, чем 20-30-летние, не говоря о подростках. Старшие – это все же состоявшиеся люди.
– Вот да, родители были гораздо больше готовы, чем дети, это тоже очень любопытно. Это немножко, что называется confirmation bias (эффект подтверждения собственных ожиданий), я не могу всё это мерить собой. Ну да, мне было не очень сложно – может, потому что это был осознанный выбор, и всё-таки мы не убегали так, как люди убегали в 2022 году. И потом, молодым надо доказывать свою ценность совершенно на другой почве. И тут мы возвращаемся к моему непрошенному совету – мне кажется, что у молодых в силу этой тяжёлой ситуации есть возможность по крайней мере попытаться сделать что-то совсем, совсем другое. И я очень надеюсь, что у многих такой шанс будет. Поэтому я смотрю на 20-30-летних, которые начинают учиться на новых специальностях, на новых языках. Это вызывает, с одной стороны, колоссальное уважение, а с другой, тихую радость: может быть, у них всё будет немножко иначе. В любом случае мы не говорим про исторические судьбы той или иной страны, а про частные выборы частных людей, которые учатся взаимодействовать с новой реальностью.