Лев Толстой вложил в руки Кутузова книгу французской романистки XVIII века. Ветераны войны обиделись: перед решающим сражением фельдмаршал должен думать о битве, а не забавляться легкомысленной беллетристикой, да еще на языке врага. По нынешним временам графа как минимум оштрафовали бы. Но дело в том, что писательница эта была тогда так же популярна в России, как Б. Акунин или Дарья Донцова сегодня, и не менее плодовита. А ее жизнь и участие в политических интригах сами могли бы стать основой остросюжетного романа.
Граф Толстой знал цену мемуарам, особенно патриотическим. Задумав роман из эпохи Петра I, он писал https://rvb.ru/tolstoy/01text/vol_17_18/vol_18/0606.htm историку Павлу Голохвастову:
Когда, начитавшись описаний того времени, всегда ложных, с пошлой европейской, героичной точки зрения, испытываешь озлобление на эту фальшь и, желая разорвать этот волшебный круг фальши, теряешь спокойствие и внимательность, которые так нужны.
От замысла романа о Петре остались только наброски. Но и при работе над «Войной и миром» граф питал то же недоверие к источникам. В романе его почти нет героических эпизодов, главный герой погибает нелепо, пафосные речи исходят либо от болтунов и демагогов, либо от неоперившихся юнцов.
Этим-то он и не угодил ветеранам. Победобесия было тогда не меньше, чем теперь.
Действительный тайный советник, академик Авраам Сергеевич Норов прочитал «Войну и мир» и очень разгневался на автора. Он сам был участником войны 1812 года в чине прапорщика, при Бородине ему ядром оторвало ступню. Норов остался крайне недоволен изображением войны в романе (впрочем, и мира тоже) и взялся за перо. В своей отповеди Толстому он писал: https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_003581756?page=7&rotate=0&theme=white
Если бы книга графа Толстого была писана иностранцем, то всякий сказал бы, что он не имел под рукою ничего, кроме частных рассказов; но книга писана русским и не названа романом (хотя мы принимаем ее за роман), и поэтому не так могут взглянуть на нее читатели, не имеющие ни времени, ни случая поверить ее с документами, или поговорить с небольшим числом оставшихся очевидцев великих отечественных событий.
И далее на 58 страницах Норов убедительно показал, что роман есть не что иное, как дискредитация вооруженных сил России кем-то вроде иноагента. Надо полагать, под этой рецензией охотно подписался бы современный российский полицейский, составивший протокол https://zona.media/news/2022/04/02/levtolstoy на задержанного в Москве пикетчика с цитатой из Толстого, и на другого, который стоял просто с книгой. https://theins.ru/news/250172
Свою критику на роман написал и другой ветеран, Пармен Семенович Деменков, тяжело раненный при Кульме, в 1812 году тоже прапорщик, бывший курский и московский вице-губернатор, тоже тайный советник, но не действительный (3-й класс Табели о рангах). Возмущению его не было предела. Например, по поводу изображения графом отступления до Москвы он восклицает: https://runivers.ru/bookreader/book435861/#page/409/mode/1up
Опять злобное глумление! Да разве, в самом деле, войско наше бежало тогда? Разве оно не дралось ожесточенно, когда это было нужно? Ведь оно не сдевалось даже самыми малыми отрядами! Если же отступало так далеко, то это делалось по приказу в тех соображениях и видах, о которых упоминалось выше. А по всему этому хорошо ли, честно ли клеветать столь нагло на тогдашних тружеников?
Обоих критиков почему-то особенно оскорбила сцена, в которой Кутузов в Цареве-Займище – пункте, где он за неделю до Бородинской баталии принял от Барклая де Толли командование войсками, – читает роман Les Chevaliers du Cygne («Рыцари Лебедя»).
Норов считает эту деталь измышлением графа:
Конечно, тот, кто сообщил графу Толстому этот пикантный анекдот, буде он достоверен, либо не знал, либо не понимал Кутузова. И есть ли какое вероятие, чтобы Кутузов, ехавший прямо из Петербурга, напутствуемый своим монархом, всем населением столицы, а в продолжение пути всем народом, когда уже неприятель проник в сердце России, а он, с прибытием в Царево-Займище, видя перед собою все армии Наполеона и находясь накануне решительной, ужасной битвы, имел бы время не только читать, но и думать о романе г-жи Жанлис, с которым он попал в роман графа Толстого?!!
Ему вторит Деменков:
Здравый рассудок отказывается верить подобным вымыслам
Иной читатель, пожалуй, и усвоит себе убеждение, что вновь назначенному главнокомандующему в день его прибытия к армиям вверенных ему и уже два месяца отступавшим ввиду сильного неприятеля, будто бы не нашлось ничем другим заниматься как чтением французских романов; и что, следовательно, те дни, в которые готовилась развязка столь кровавой драмы, не были днями тревоги ни для России, ни для того, кому вверялось решение ее судьбы. Но здравый рассудок отказывается верить подобным вымыслам.
Видимо, Кутузов, по их мнению, должен был читать на театре военных действий оды Державина или что-нибудь еще духоподъемное, вроде рескриптов императора Александра.
Писатель Григорий Данилевский, разбирая после смерти Норова бумаги покойного, обнаружил французское издание романа Тобайса Смоллетта Aventures de Roderik Random («Похождения Родерика Рандома») с собственноручной надписью Норова по-французски же: «Читал в Москве, раненый и взятый в плен французами, в сентябре 1812».
Спор этот продолжается в наши дни. Видный современный историк наполеоновских войн Константин Жучков считает https://cyberleninka.ru/article/n/m-i-kutuzov-po-harakteristike-ego-okruzheniya-v-otechestvennuyu-voynu-1812-goda аргумент Данилевского несостоятельным:
Во-первых, у Кутузова просто физически не было времени читать романы ни перед сражением, ни когда-либо еще во время войны. Во-вторых, Кутузову шел 68-й год, и в этом возрасте, ни тогда, ни сейчас, никто не читает модных дамских романов. В-третьих, сравнение Г.П. Данилевского неправомерно, так как А.С. Норов читал (если читал) свой роман в больнице, будучи очень молодым человеком и вынужденный к бездействию. К тому же А.С. Норов читал не дамский, а авантюрный роман.
Не всякий роман, написанный дамой, дамский
Увы, узкий специалист подобен флюсу. Не всякий роман, написанный дамой, дамский. Да и дамой графиня де Жанлис, в девичестве маркиза Каролина-Стефани-Фелисите дю Кре де Сент-Обен, была весьма незаурядной.
Отец будущей романистки Пьер-Сезар дю Кре принадлежал к древнему, но обедневшему бургундскому роду. Однако деду Фелисите удалось удачно жениться на дочери богатого купца, и его сын купил сначала земли Бурбон-Ланси вместе с баронским титулом, а затем Сент-Обен с одноименным замком, к которым прилагался титул маркиза. Но инвестиция оказалась неудачной. Пьер-Сезару пришлось заложить Бурбон-Ланси, дабы спасти Сент-Обен. Но и процентов по закладу он платить не мог. В итоге оба имения оказались под угрозой продажи с молотка. Погрязнув в долгах и отчаявшись, Пьер-Сезар отправился за океан, в Сан-Доминго, - тогдашнюю французскую колонию, будущую Гаити - надеясь найти удачу там.
В безденежье семейства была во многом виновата его супруга. Маркиза вела расточительный образ жизни и понятия не имела, откуда берутся деньги. Она стала провинциальной светской львицей и блистала среди окрестных дворян. Фелисите и ее младший брат были предоставлены самим себе. Мать видела их пару раз в день. Впрочем, для дочери пригласили сельскую учительницу, чтобы она обучила девочку грамоте. Сыну требовалось более основательное образование, и его отдали в парижский пансион. Мать с дочерью и только что родившимся младшим сыном отправилась за ним и поселилась у родственницы мужа.
Она неуклюже ходила, волосы у нее были растрепаны, зубы нуждались в лечении, один глаз немного косил
«Этот дом, - пишет Жан Арман в книге https://archive.org/details/keeperofroyalsec00harm/page/n7/mode/2up «Хранительница королевских секретов», - посещало множество гостей, и бедная семилетняя Фелисите, эта маленькая бургундская дикарка, резко контрастировала с элегантно одетыми парижанками. Она неуклюже ходила, волосы у нее были растрепаны, зубы нуждались в лечении, один глаз немного косил. Эти недостатки требовали радикальных и болезненных мер. Ей удалили два зуба; ее тело было заключено в безжалостное приспособление из китового уса; тесные туфли мучили ее ноги; железный воротник, сотни бигуди, кринолины и очки, предназначенные для исправления косоглазия, — все это вместе завершило ее преображение».
Побывав в Опере, «опариженная», по выражению Армана, Фелисите, как многие девочки в ее возрасте, увлеклась театром. Когда семейство вернулось в Сент-Обен, она стала звездой домашнего театра и носила сценические костюмы не снимая. Затем эта страсть сменилась новой – верховой ездой и фехтованием, и Фелисите стала носить мужской костюм. Она была очень любознательна: читала все, что подворачивалось под руку, смотрела, как работают ремесленники и училась у них. Но еще больше, чем учиться, она любила учить. Знаменитый критик Сент-Бёв, посвятивший Жанлис, уже после ее смерти, большой, хотя и отчасти иронический панегирик, насмешливо пишет, что юная Фелисите нарушила завет апостола Павла: «Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю» (1 Тим., 2: 11-12).
Семи лет от роду он провела свой первый урок
Семи лет от роду он провела свой первый урок: заметив под окнами своей комнаты скопление деревенских мальчишек, она вышла на террасу и стала, как с амвона, вещать, мешая строчки катехизиса со стихами из комедий и трагедий.
Фортуна так и не улыбнулась Пьер-Сезару. Он возвращался из заморской колонии с таким же пустым карманом, с каким и уехал. Дело было во время Семилетней войны, в которой Англия и Франция были противниками. Корабль, на борту которого находился Пьер-Сезар, был захвачен англичанами. В узилище он свел знакомство с молодым французским морским офицером, взятым в плен при осаде Пондишерри – столицы Французской Индии. Его звали Шарль-Алексис Брюлар, граф де Жанлис. Ему тогда было 26 лет, и он уже сделал блестящую военную карьеру. Арман рассказывает:
Однажды морской офицер увидел в руках дю Кре восхитительную миниатюру на крышке маленькой шкатулки — вероятно, табакерки, — с которой тот никогда не расставался. Это был портрет маленькой арфистки, ее нежные руки обнимали королевский инструмент с детской и невинной грацией, настолько трогательной, что Жанлис сразу же потерял голову.
Вскоре Жанлис оказался на свободе: его дядя и крестный отец маркиз де Пюзьё, министр иностранных дел Франции, устроил его обмен на пленного англичанина. Жанлис немедленно отправился к Фелисите (она с матерью опять жила в Париже) и не обманулся в своих ожиданиях. Пьер-Сезар освободился из плена с помощью того же дяди. Однако на него тотчас набросились кредиторы. Из огня да в полымя: Пьер-Сезар оказался в тюрьме Фор л’Эвек, знакомой нам по мемуарам Казановы и биографии Бомарше. Выкупил его оттуда, по-видимому, все тот же Жанлис. Но страшнее кредиторов оказалась лихорадка, которой он заразился, вероятно, в тюрьме. Пьер-Сезар дю Кре умер в июле 1763 года, не оставив семье ничего, кроме долгов.
Мать с дочерью перебивались из кулька в рогожку, пока Жанлис не сделал наконец предложение. Они обвенчались 8 ноября 1763 года в парижской церкви Сент-Андре-дез-Ар – по французской традиции, в полночь. Фелисите было тогда 15 лет.
Она даже изучала анатомию с местным хирургом и научилась у него кровопусканию
Брак сочли скандальным. В обществе Фелисите называли «интриганкой». В домах аристократов молодоженов не принимали, в том числе в доме дяди-министра, и они удалились в родовое имение Жанлиса. Но Фелисите не унывала. Она продолжала свои занятия музыкой, пением, чтением, ремеслами. Она даже изучала анатомию с местным хирургом и научилась у него кровопусканию.
А еще она вела дневник и писала бесконечное множество писем, оттачивая свой стиль. Писание стало ее ежедневной привычкой, подобно привычке кумира ее юности Мадлен де Скюдери, которая сочиняла свои многотомные романы в строго определенные часы, и если заканчивала роман на 15 минут раньше положенного, брала чистый лист и начинала новый.
Судьба все-таки сжалилась над Фелисите. Когда скандал забылся, графиня де Жанлис по протекции своей тетки мадам де Монтессон, фаворитки, а затем и супруги наследника престола герцога Орлеанского Луи-Филиппа (именно он был карточным партнером графини Анны Федотовны в «Пиковой даме»), стала фрейлиной невестки герцога, герцогини Шартрской Марии-Аделаиды, и почти сразу же – любовницей герцога Шартрского. Муж Фелисите был назначен капитаном гвардии герцога Шартрского. Пара переехала в резидентцию герцога Пале-Рояль. Впоследствии Фелисите стала гувернанткой детей герцога, в числе коих был будущий король Луи-Филипп.
Педагогом Жанлис была весьма оригинальным по тем временам. Ее можно назвать Мэри Поппинс XVIII века. Ее воспитанники посещали не только музеи или студии художников, но и фабрики и мастерские, занятия ботаникой проходили в саду с участием садовника, который учил детей основам агрономии. А после штурма Бастилии Жанлис привела их в дом своего друга Бомарше, с террасы которого они наблюдали, как восставшие ломают стены тюрьмы.
Опираясь на свой опыт, Жанлис сочинила несколько книжек, посвященных воспитанию и написанных в форме эпистолярных романов. Эти сочинения лежали в русле общественного дискурса просветителей, поставивших перед французской культурой «детский вопрос». Даже в советской печати 1930-х годов опусы Жанлис называли https://nebdeti.ru/nedb-item?id=ffd60f2a-a77a-4fd4-81f8-25f4cf595970 в одном ряду с педагогическими трудами Локка, Руссо и Песталоцци. Они многое сделали для осознания детства как важнейшего периода в жизни человека. Эти книги имелись https://s.esrae.ru/history2014/pdf/2017/1/125.pdf
в библиотеке деда Толстого по женской линии, князя Николая Волконского, их читала, переводила https://cyberleninka.ru/article/n/obzor-fonda-m-n-tolstoy-materi-tolstogo-v-otdele-rukopisey-rnb и применяла на практике его мать Мария Николаевна (она была поклонницей и художественной прозы Жанлис).
Виктор Гюго, создавший в романе «Отверженные» выразительный портрет Луи-Филиппа, был близок с королем, часто посещал его во дворце Тюильри и вел с ним задушевные беседы. Некоторые он пересказал https://archive.org/details/chosesvues01hugo/page/212/mode/2up в своих «Посмертных записках».
Однажды король Луи-Филипп сказал мне: «Я был влюблен всего один раз в жизни». «И в кого, государь?» «В мадам де Жанлис». «Да ну? Она же была вашей наставницей». Король рассмеялся и продолжил: «Именно. И суровой наставницей, уверяю вас. Она воспитывала меня и мою сестру с невероятной строгостью. Поднимала в шесть утра, зимой и летом, кормила только молоком, жареным мясом и хлебом; никаких лакомств и сластей; принудительный труд, мало удовольствий. Именно она приучила меня спать на голых досках, научила множеству ремесел. Благодаря ей я немного разбираюсь во всех профессиях, включая ремесло цирюльника. Могу при случае пустить кровь не хуже Фигаро. Я и плотник, и конюх, и каменщик, и кузнец. Она была систематичной и строгой. В раннем детстве я ее боялся. Я был слабый, ленивый и трусливый мальчик, боялся мышей. Она сделала из меня довольно смелого и добросердечного мужчину. Повзрослев, я понял, что она очень красивая. Я не знал, что со мной творится. Я был влюблен, но не подозревал об этом. Она разбиралась в таких вещах, сразу догадалась. Она управилась со мной очень грубо. Это было время, когда она спала с Мирабо. Она сказала мне: «Вы, месье де Шартр, ужасный болван, перестаньте совать свой нос мне под юбки!» Ей было тридцать шесть лет, мне семнадцать».
«Как странно, - восклицает Гюго, - что такая беспринципная женщина набросала эскиз сердца, а затем пренебрегла его завершением!»
Луи-Филипп действительно проявил храбрость в качестве офицера республиканской армии. Привычка спать на досках и умение добывать пропитание своим трудом пригодились ему в годы скитаний. Однажды он спас утопающего, а в 1833 году, уже будучи королем, пустил кровь своему форейтору, попавшему под лошадь.
В 1789 году муж Фелисите стал депутатом Национального собрания и позже присоединился к фракции жирондистов. Герцог Шартрский после смерти отца стал наследником и получил титул герцога Орлеанского. Но революция отменила все титулы, в том числе и графский титул Жанлис, которая с тех пор именовалась просто «мадам», а в официальных документах – «мадам Брюлар». Бывший герцог объявил себя гражданином Филиппом Эгалите и голосовал в Конвенте за казнь короля, которая и совершилась 21 января 1791 года. Но это не спасло от гильотины его самого. Он был обезглавлен в ноябре 1793, через две недели после королевы. А между этими двумя датами, 31 октября, якобинцы казнили в числе 22 жирондистов мужа Фелисите.
Барон Фридрих Мельхиор Гримм, исполнявший в Париже функцию, как мы сказали бы сегодня, синдицированного колумниста, – он выпускал рукописный вестник, подписчиками которого были европейские монархи, - сообщил https://www.prlib.ru/item/408253 Екатерине II о казни герцога пространным письмом, в котором, ссылаясь на некоего эмигранта, особенно выделял негативную роль мадам же Жанлис:
К несчастию Франции, этому презренному человеку, недостойному своего имени и звания, пришлось жить в самое смутное время, в царствование кроткое, но слабое, и встретиться с женщиной, обладавшей безмерным честолюбием и каким-то адским гением.
Под ее руководством он переходил от порока к пороку, от преступления к преступлению, сделавшись в руках ее самым низким изменником своему государю и предметом вечного позора и омерзения в истории. Муж этой женщины, казненный несколько дней ранее герцога Орлеанского вместе с двадцатью другими бандитами, подобными ему, носил имя графа де Жанлис, а потом маркиза Селлери. Сама же она со времени революции, как добрая якобинка, возвратила себе свою первоначальную фамилию Брюлар. Она была низкого происхождения, но великая комедиантка и имела нрав пылкий и гордый...
Екатерина отвечала:
Благодарю вас за подробности, которые вы мне сообщаете о нем и о гадкой женщине, его погубившей. Но трудно себе представить, чтобы в планах этой женщины было столько обдуманности, сколько ей приписал впоследствии ваш эмигрант в своем разговоре. Очень вероятно, что, будучи оба порочны в душе и в характере, они произвели много злобных и дурных дел, сами не видя, куда эти пороки и злые дела приведут их.
Фелисите бежала из Франции
Фелисите бежала из Франции с дочерью герцога Марией-Аделаидой в 1792 году. Она попыталась обосноваться в Берлине, но король Пруссии Фридрих Вильгельм II считал графиню опасной либералкой и приказал выслать ее за пределы королевства. Жанлис поселилась в вольном имперском городе Гамбурге. Там она написала роман «Рыцари Лебедя, или Двор Карла Великого». https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=mdp.39015068050965&seq=7 Роман имел исключительный успех и переиздавался в 1797, 1799, 1805, 1811 и 1825 году, не считая переводов на иностранные языки. Русский перевод https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_010962162/вышел в 1807.
В чем же секрет успеха? О чем роман?
В предисловии автор пишет:
Я не имела намерения восстановить рыцарство, но считала, что великодушие, человечность и верность древних рыцарей лучше укрепят республику, чем принципы Марата и Робеспьера.
Это роман не дамский, а рыцарский, но и готический, и это еще одно веяние тогдашнего масскульта, которое чутко уловила Жанлис.
Герои романа – два рыцаря при дворе Карла Великого, Оливье и Изамбард, связанные искренней дружбой и имеющие один и тот же символ на щитах – белого лебедя, олицетворяющего верность, за что и получили от придворных свое прозвание. Оливье влюбляется в Селанир, дочь побежденного Карлом вождя саксов Витикунда (он же Видукинд, лицо историческое), ведь он спас Видукинду жизнь и вправе рассчитывать на награду. Но Селанир уже обещана Альбиону, верному соратнику Витикунда. В конце концов Оливье застает Селанир в момент, как ему кажется, любовного свидания. Взбешенный, он достает из ножен меч, но предполагаемый соперник убегает, и Оливье пронзает Селанир, а затем и себя. Себя, однако, он убивает не до конца. Он остается жить, но мучается чувством вины, а чтобы он не забывал об этой вине, ему по ночам является призрак Селанир.
Убийство Селанир остается нераскрытым, пока Исамбард не решает провести собственное расследование. Он замечает, что с его другом творится что-то необычное – тот, в частности, спит один (по обычаю тех времен близкие друзья спали в одной постели). Изамбард начинает следить за Оливье и видит, как в его спальню каждую ночь входит женщина и ложится к нему в постель, всякий раз произнося при этом одну и ту же фразу: «Оливье, напрасно ты избегаешь меня, я последую за тобой повсюду!» Наконец, Изамбард решает дождаться ухода таинственной незнакомки. «Но кто мог бы выразить потрясение и ужас, которые он испытал, увидев ужасную картину, поразившую его взгляд! Он увидел ужасный окровавленный скелет, который медленно удалялся, издавая глухое стенание». Мало того: скелет еще и оставляет кровавый след. Представ перед другом, Изамбард вырывает из Оливье признание в убийстве.
Во второй половине романа странствующие рыцари Оливье и Изамбард приходят на помощь принцессе Беатрикс Клевской (легендарная основательница династии Клеве), чьи владения осаждены союзом князей, требующих, чтобы она вышла за одного из них. Но принцесса убеждена, что любой из этих князей станет деспотом для ее народа. Она держит совет с подданными, и те решают сражаться с иностранными захватчиками. В довершение казуса Беатрикс похожа на убиенную Селанир, как однояйцевая сестра-близнец. Увидев принцессу впервые, Оливье лишается чувств, а затем влюбляется в нее. В схватке с врагами он получает фатальное ранение и на смертном одре завещает Беатрикс и Изамбарду пожениться. Друг покойника становится соправителем процветающего герцогства.
Покуда Жанлис вкушала литературную славу в эмиграции, у нее на родине 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799) произошел государственный переворот. Наполеон низложил Директорию и стал первым консулом. Он был поклонником Жанлис. В 1801 году он вычеркнул ее из списков эмигрантов, которым под страхом уголовного наказания был воспрещен въезд во Францию, дал ей казенную квартиру и назначил пенсию в 6000 франков в год. (Личный секретарь Наполеона Клод Франсуа де Меневаль утверждает, https://archive.org/details/memoirstoservefo02mene/page/436/mode/2up?q=genlis что мадам не раз обращалась к нему за авансом.) В результате третье издание романа вышло в новой редакции. Прежде всего автор предпослала ему «Предуведомление к новому изданию». Читателю больше нет нужды оглядываться в далекое прошлое в поисках примеров мудрого и гуманного правления:
Сегодня великие примеры, представшие перед нашими глазами, делают ненужными моральные вымыслы; изображение военной жизни Карла Великого, справедливые похвалы его религиозному рвению, его неутомимой деятельности, его интересу к наукам, литературе и всем искусствам, его отцовской заботе о воспитании молодежи — все это уже не является уроками и выглядело бы сейчас лишь намеками, если бы эта работа была новой.
Это был именно тот пиар, которого ждал от Жанлис Наполеон. Он позиционировал себя как преемник Карла Великого. Жанлис со своим романом полностью вписалась в наполеоновский агитпроп. Не исключено, что ее роман и надоумил Наполеона провести аналогию между собой и Карлом Великим.
На склоне лет Жанлис полностью отреклась от своего былого либерализма. Теперь она не просто порицала просветителей, но и обвиняла их во всех бедах, приключившихся с Францией. Огромный интерес читающей публики вызвали ее мемуары в восьми томах, опубликованные в 1825 году. Петр Вяземский отозвался на них большой рецензией: http://az.lib.ru/w/wjazemskij_p_a/text_1826_zapiski_grafini_zhanlis_oldorfo.shtml
Слогъ г-жи Жанлисъ извѣстенъ: онъ отличается красивою простотою, чистотою, плавностію; она довольно искусно живописуетъ общества и лица, если безъ глубокомыслія, то по крайней мѣрѣ не безъ смѣтливости и удачной прозорливости....
Она въ Запискахъ своихъ, между прочимъ, сберегла слезы, которыя первый консулъ пролилъ при чтеніи романа Герцогиня де Лавальеръ, и говоритъ по этому случаю: "Я гордилась, что заставила плакать того, который возстановилъ религію, порядокъ и миръ, исхитилъ мое отечество изъ безначалія и былъ величайшимъ полководцемъ своего вѣка!"
Наполеон, насколько известно, никогда не встреался с мадам Жанлис, но пожелал, чтобы она писала ему раз в две недели обо всем, что сочтет нужным сообщить. Вяземский по этому поводу замечает:
Она сказываетъ, что въ продолженіе переписки никогда не писала ему ни о политикѣ, ни о финансахъ, никогда не просила милостей для себя, а часто для другихъ, никогда не говорила худо о непріятеляхъ своихъ, а часто въ пользу ихъ. Это похвально и можно поздравить ее съ честнымъ употребленіемъ довѣренности, оказанной ей могуществомъ; но, признаться, дивимся, какъ Наполеонъ имѣлъ досугъ читать всѣ ея письма, гдѣ она въ самомъ дѣлѣ, судя по отрывкамъ, приводимымъ ею, говоритъ иногда просто о томъ, что взбредетъ ей въ голову...
Из этой односторонней переписки уже в наше время возникла теория заговора: https://shannonselin.com/2017/01/madame-de-genlis-napoleon/ а не была ли она наполеоновской шпионкой в парижском обществе? Один из доводов в пользу этой теории – свидетельство Талейрана. Он вспоминает, https://militera.lib.ru/memo/french/talleyrand/02.html что после аустерлицкой виктории он по поручению императора и в его присутствии разбирал документы, доставленные курьером из Парижа. Наполеона, пишет Талейран, мало интересовали дешифрованные депеши иностранных послов и донесения полиции. Гораздо больше внимания он уделил посланию госпожи Жанлис.
О нет, она не была заурядной второстепенной романисткой
Оно было длинно и все целиком написано ее рукой. Она говорила в нем о настроении Парижа и цитировала оскорбительные речи, которые велись в домах, именовавшихся тогда Сен-Жерменским предместьем; она называла пять или шесть семейств, которые никогда, добавляла она, не примкнут к правительству императора. Довольно колкие выражения, приведенные госпожой Жанлис, вызвали невероятный гнев Наполеона; он бранился, бушевал против Сен-Жерменского предместья: «Да! Они воображают себя сильнее моего, — говорил он, — эти господа из Сен-Жерменского предместья! Мы увидим! Мы увидим!»
О нет, она не была заурядной второстепенной романисткой.
После реставрации Бурбонов в 1814 году государственную пенсию у нее отобрали. Но когда королем стал в 1830 году ее бывший ученик Луи-Филипп, он предоставил ей некоторое пособие.
Популярность Жанлис в России была феноменальна. Разумеется, при Екатерине ее не публиковали. Но при Александре и Николае в России переводилась и печаталась чуть ли не каждая буква, выходившая из-под ее неутомимого пера. Переводчиками Жанлис были Карамзин и Жуковский. Она стала, в сущности, матерью русского сентиментализма. Критик Валериан Майков писал http://az.lib.ru/k/karamzin_n_m/text_0950.shtml о Карамзине:
По-настоящему на успех его повестей, путевых записок, стихотворений и так называемых философических рассуждений нельзя смотреть иначе, как на успех, хотя бы, например, романов госпожи Жанлис или на успех "Вертера"... Вообще в повестях Карамзина видно рабское подражание авторам французским: оттого все действующие лица у него чувствуют, мыслят и поступают, как герои повестей Ж.-Ж. Руссо и Жанлис, и говорят по большей части вовсе несродным для них возвышенным слогом.
А вот беглая зарисовка Константина Батюшкова в очерке «Прогулка по Москве»:https://feb-web.ru/feb/batyush/texts/ps0/ps2/ps220192.htm?cmd=p
Теперь мы видимъ передъ собою иностранныя книжныя лавки. Ихъ множество, и ни одной нельзя назвать богатою въ сравненіи съ петербургскими. Книги дороги, хорошихъ мало, древнихъ писателей почти вовсе нѣтъ, но за то есть мадамъ Жанлисъ и мадамъ Севинье, два катихизиса молодыхъ дѣвушекъ и цѣлыя груды французскихъ романовъ: достойное чтеніе тупаго невѣжества, безсмыслія и разврата.
Конечно, можно вспомнить безапелляционный приговор https://rvb.ru/pushkin/01text/07criticism/03edit/1062.htm Пушкина: «Бездарные пигмеи, грибы, выросшие у корня дубов, Дорат, Флориан, Мармонтель, Гишар, M-me Жанлис — овладевают русской словесностью». А можно – его письмо https://rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1815_30/01text/1825/1315_132.htm к брату из Михайловского, в котором он просит прислать ему «последнюю Jenlis» (именно мемуары) и другое письмо,
https://rvb.ru/pushkin/02comm/1533_350.htm#c1https://rvb.ru/pushkin/02comm/1533_350.htm#c1
дочери Кутузова Елизавете Хитрово, с сарказмом по поводу июльской революции во Франции:
Брак г-жи де Жанлис с Лафайетом был бы вполне уместен
Брак г-жи де Жанлис с Лафайетом был бы вполне уместен; а венчать их должен был бы епископ Талейран. Так была бы завершена революция.
Эта ядовитая сентенция говорит как о переменчивости взглядов Жанлис и Талейрана, так и о том, что имя ее было на слуху в России.
Виссарион Белинский в свое время вдруг обругал https://ru.wikisource.org/wiki/(%D0%A0%D0%B5%D1%86%D0%B5%D0%BD%D0%B7%D0%B8%D0%B8_1838_%D0%B3.)_(%D0%91%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9) французскую литературу для детей, но непонятно, читал ли он сам эти книги. Текст его состоит из отвлеченных рассуждений, а заканчивает он свой размышлизм так:
Бедные дети, сохрани вас Бог от оспы, кори и сочинений Беркена, Жанлис и Бульи!
Непонятно, чем классики французской детской литературы, издаваемые до сих пор, вкупе с мадам Жанлис не угодили взыскательному критику. В другом месте он называет ее, уже покойницу, «брюзгливой старушкой».
Аполлон Григорьев вспоминал https://traumlibrary.ru/book/grigoriev-vospominania/grigoriev-vospominania.html#s003 о своем юношеском чтении:
Скучнее всего были романы г-жи Жанлис, хотя по странной игре судьбы в упомянутом мною пошлом ее изделии «Рыцари Лебедя» – может быть, нагляднее всех других выражался тогдашний французский дореволюционный дух и его тогдашнее отношение к средним векам, рыцарству и проч., так что даже весьма скандальных непристойностей немало в произведении сухой и чинной гувернантки Орлеанского.
Дело вкуса, конечно. И другая эпоха. Нынешним подросткам покажутся скучными романы Вальтера Скотта или Фенимора Купера, а мы ими упивались, из них усваивали рыцарский кодекс чести, понятия долга и товарищества.
Уместно упомянуть здесь рассказ Николая Лескова «Дух госпожи Жанлис» с подзаголовком «Спиритический случай». Его главное действующее лицо, русская княгиня, много лет прожившая за границей в качестве жены, - страстная почитательница Жанлис, к тому же лично с ней знакомая.
Маленькие томики прекрасно сделанного в Париже издания этой умной писательницы, скромно и изящно переплетенные в голубой сафьян, всегда помещались на красивой стенной этажерке, висевшей над большим креслом, которое было любимым местом княгини. Над перламутровой инкрустацией, завершавшей самую этажерку, свешиваясь с темной бархатной подушки, покоилась превосходно сформированная из terra-cota миниатюрная ручка, которую целовал в своем Фернее Вольтер, не ожидавший, что она уронит на него первую каплю тонкой, но едкой критики.
Княгиня считает Жанлис образцом нравственности и целомудрия и ручается, что в книгах обожаемой романистки не найдется ничего неприличного. В доказательство она велит юной дочери открыть наугад том Жанлис, и та читает вслух, https://rvb.ru/leskov/01text/vol_07/041-12.htm в присутствии гостей-мужчин, весьма пряный анекдот во вкусе Стерна или Филдинга, которого дочь по невинности своей не понимает, а мать от него в ужасе. В итоге княгиня «в ту же ночь сожгла все свои волюмы и разбила вдребезги терракотовую ручку, от которой, впрочем, кажется, уцелел на память один пальчик, или, лучше сказать, шиш». (Анекдот https://antique-lit.niv.ru/lit/text/1179/5711/GenlisdeSaint-Aubin/nechto-o-grafe-oldorfo.htm этот тоже был переведен на русский и опубликован в «Вестнике Европы».)
Выходит, не так уж скучна была мадам Жанлис!
«Из узеньких рам глядела герцогиня Лавальер, запачканная мухами». Это слава
Да что там говорить, если роман Жанлис читают https://rvb.ru/dostoevski/01text/vol3/19-08.htm каторжники в «Мертвом доме» Достоевского, а портрет героини этого романа висит на стене у гоголевских старосветских помещиков Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны на манер картинки из журнала «Огонек»: «Из узеньких рам глядела герцогиня Лавальер, запачканная мухами». Это слава.
Подростки семьи Ростовых прозвали Веру обидным, как они считали, прозвищем. «Ты этого никогда не поймешь, — говорит Вере Наташа, — потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis». Но у кого же из писателей той эпохи было «сердце»? Старый князь Болконский насмешливо называет Жюли Карагину «Элоизой» (стало быть, и Руссо – графоман), а когда во время свиданий с Жюли Борис Друбецкой пишет ей в альбом стихи Коллена д’Арлевиля https://www.mon-poeme.fr/poeme-a-la-melancolie/(почему-то в примечаниях к роману их автор не указан) и читает ей вслух «Бедную Лизу», Толстой и это преподносит в ироническом ключе. Что же, по его мнению, должны были читать в то время молодые люди, у которых «есть сердце»?
Наполеон был страстным читателем, возил с собой походную библиотеку и постоянно пополнял ее, в том числе и во время вторжения в Россию. 7 августа 1812 года в Витебске он продиктовал Меневалю письмо, https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=msu.31293030865509&seq=157 адресованное его библиотекарю Антуану Александру Барбье:
Императору хотелось бы получить несколько занимательных книг. Если у вас есть какие-нибудь хорошие новые романы, или старые, с которыми он не знаком, или мемуары, которые было бы приятно почитать, пожалуйста, пришлите их нам, так как у нас здесь есть досуг, который нелегко заполнить.
Почему бы не предположить, что Барбье прислал ему новую книгу Жанлис (в 1812 году их вышло две)? Писатель с более буйной, чем у Толстого, фантазией, пожалуй, навострив бойкое перо, написал бы, как перед Бородинским сражением Наполеон и Кутузов читают одну и ту же книгу. Во всяком случае, в этом нет ничего невозможного. Сейчас уже известно, https://russkayarech.ru/ru/archive/2012-1/58-64 что у Кутузова была по меньшей мере одна книга Жанлис, на которой он собственноручно написал, что часто читал ее романы, чтобы развеяться.
Скажем больше. В черновиках «Войны и мира» Жанлис читают https://tolstoy.ru/online/90/13/#backn2207https://tolstoy.ru/online/90/13/#backn2207 перед Шенграбенским сражением русские офицеры-артиллеристы Тушин (он в этом варианте еще зовется Ананьевым) и Белкин.
— А эту вы мне давали книжечку, — сказал Белкин. — Тут хороша эта дюшесса Дозамбри и к[авалер] Ф[ериоль]. Я читал.
Д’Озамбри и Фериоль – персонажи повести Жанлис «Добродушный». https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%94%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0%BE%D0%B4%D1%83%D1%88%D0%BD%D1%8B%D0%B9_(%D0%96%D0%B0%D0%BD%D0%BB%D0%B8%D1%81)/%D0%92%D0%95_1804_(%D0%94%D0%9E) Ее русский перевод был опубликован в 4-м и 5-м номерах «Вестника Европы» за 1804 год. Номера эти у Толстого были. Он читал их, дабы ощутить интеллектуальную атмосферу эпохи.
У мадам Жанлис было довольно много русских знакомых
У мадам Жанлис было довольно много русских знакомых. Например, в 1803 году в Париже у нее, ставшей такой же достопримечательностью Парижа, как Пантеон или Лувр, побывал http://az.lib.ru/p/pushkin_w_l/text_0130oldorfo.shtml дядя Пушкина Василий Львович (и, надо полагать, рассказал об этом племяннику).
На сихъ дняхъ я былъ у Госпожи Жанлисъ. Она принимаетъ хорошо, говоритъ умно и просто. - ,,Я рѣдко вижусь съ Авторами," сказала она мнѣ: ,,люблю ихъ читать, а не быть съ ними." - Госпожа Жанлисъ ненавидитъ Философію, вздыхаетъ о прошедшемъ и пишетъ романы въ ожиданіи будущаго. Она всѣмъ недовольна, а болѣе всего, кажется мнѣ, старостью.
В 1775 году с ней свел знакомство один из братьев Румянцевых, сыновей фельфмаршала Румянцева-Задунайского. Из этого факта один российский сочинитель сплел https://www.rulit.me/books/zhizn-grafa-nikolaya-rumyanceva-na-sluzhbe-rossijskomu-tronu-read-760228-49.html душещипательную историю о том, как мадам Жанлис влюбилась в юного Николая Румянцева, как потом писала ему письма с признаниями, ездила в Россию, надеясь на взаимность, но граф остался непреклонен, а она посвятила ему роман «Рыцари Лебедя». Все это полнейший вымысел.
Братья Румянцевы, оба камер-юнкеры, действительно путешествовали по Европе в сопровождении барона Гримма в 1774–1777 годах. Вояж был предпринят по инициативе младшего брата, 19-летнего Сергея, который мечтал учиться в Лейденском университете. Он уговорил Гримма, который как раз тогда находился в Петербурге, сопровождать их и ввести в круг европейских интеллектуалов. Екатерина II (матушка тогда еще была поклонницей французских просветителей) отпустила братьев с сохранением жалованья. Через Ригу, Варшаву, Карлсбад и Лейпциг братья прибыли в Лейден, где проучились два семестра, после чего заехали за Гриммом в Париж, чтобы вместе ехать в Италию.
Сергей тогда обратил на себя больше внимания. Слава Николая, дипломата и сановника, была впереди. А Сергей удостоился похвалы самого Вольтера, которому Гримм заблаговременно послал французские стихи своего любимца. «Вы, сударь, далеко пойдете», - сказал https://www.arran.ru/bookreader/publication.php?guid=5E47A97F-A34D-4F7F-B31F-2C9A8EDA7FA0&ida=1&kod=9#page/535/mode/1up Вольтер юному стихотворцу. И это была не пустая любезность. Известны три письма http://lib.pushkinskijdom.ru/Portals/3/PDF/XVIII/06_tom_XVIII/Krestova/Krestova%20-%200091.pdf Вольтера, в которых он одобрительно отзывается об одном сочинении Румянцева.
Знакомства с Жанлис произошло позже в Венеции, о чем пишет https://archive.org/details/mmoiresindi03genluoft/page/198/mode/2up в своих мемуарах сама Жанлис. Старший брат Николай, вернувшись в Россию, стал делать карьеру, а младший, тяготившийся придворной службой, уже камергер, испросил у императрицы новый отпуск (а у отца – денег) и снова отправился в Европу. Вторично Сергей Румянцев и Жанлис встретились на водах в Спа в 1781 или 1782 году. Ей было тогда 35 лет, ему – 26. Она рассказывает:
Эта поездка в Спа была очень удачной; я встретила там графа Румянцева (Romansoff), с которым мы познакомились в Венеции несколько лет назад, когда его сопровождал месье Гримм... Хотя ему тогда было всего восемнадцать лет, он уже был очень милым... Месье де Романсофф, который никогда не был во Франции, говорил и писал по-французски так, будто прожил всю свою жизнь в Париже.
Далее мадам пишет, что они «большой компанией» поехали осматривать местную достопримечательность – карстовую пещеру Рамушан с подземной рекой Рубикон. Там, вероятно, от недостатка кислорода факелы из сырой соломы погасли, и Жанлис в темноте едва не шагнула в расщелину, но Румянцев ее удержал.
На обратной дороге в Спа месье де Романсофф, который находился в той же карете, что и я, попросил меня сочинить импровизированную историю и сразу же ее рассказать. Я сразу же придумала одну, очень трагическую, о призраке, которая очень понравилась месье де Романсофф... Он заставил меня дать слово чести, что я напишу по ней роман и посвящу его ему.
В своей скупой на подробности «Автобиографии» Сергей Румянцев ничего не пишет о происшествии в пещере, как и о встрече с мадам де Жанлис, хотя и упоминает обе свои поездки в Спа. На обратном пути из первой из этих поездок (1781 года) у него случилась романтическая встреча.
Ехав во Францию, встретил я г-жу А., прекрасную и имеющую дарование разума и таланта. Связь моя с нею продолжалась во все время моего во Франции пребывания.
На маскараде в Опере с ним заговорила дама в маске - сама королева
В Париже он вращался в изысканном аристократическом кругу, играл в любительском спектакле, в соответствии со своим темпераментом, Альцеста в мольеровском «Мизантропе» и вообще имел большой успех в обществе. На маскараде в Опере с ним заговорила дама в маске. «Не мудрено было мне тогда же догадаться, что это была сама королева», - пишет Румянцев.
Потом открыты были мне уже и прочие случаи, где мог я невозбранно видеть ее величество. Все это подало повод одному из писателей жизни сей несчастной королевы поставить и меня в числе приписываемых ей любовников; однако ж я здесь объявляю, что, кроме весьма милостивого с ее стороны обхождения, ничего не случалось.
В общем, какая там Жанлис... Однако сама мадам свое обещание исполнила, хоть и дано оно было за 13 лет до выхода романа в свет. Помимо эпиграфов, предисловия и предуведомления, у него есть и посвящение. Оно осталось почти без изменений во всех французских изданиях, но в переводах отсутствует. Имя того, кому посвящен роман, скрыто звездочками: «A *****». По числу звездочек можно догадаться, что это имя - Serge. Если бы это был старший Румянцев (Nicolas), звездочек было бы семь.
Текст посвящения гласит:
Несмотря на полное прекращение нашей переписки на протяжении стольких лет, я не забыла доказательства дружбы, которые я получила от вас, и обещание посвятить вам эту сказку, которое я дала вам. Это вполне справедливо, поскольку я никогда бы ее не написала, если бы не «Путешествие в пещеру Р***».
Однажды Александр II (точная или хотя бы примерная дата в источнике не указана), находясь в Москве, проезжал в коляске мимо Голицынской больницы (Первой Градской, как называется она в обиходе поныне). «Вот сюда привезли нашего Абрама Сергеевича после Бородинской битвы с оторванною ногою, - сказал он сидевшему рядом флигель-адъютанту Григорию Милорадовичу. – А ведь Толстой много напутал о двенадцатом годе». Милорадович в тот же день рассказал о ремарке государя Петру Бартеневу, издателю «Русского архива» и первого книжного издания «Войны и мира». Бартенев опубликовал https://runivers.ru/bookreader/book435861/#page/395/mode/1up эту историю в предисловии к опусу Деменкова.
Норов в числе тысяч других раненых был оставлен отступавшей русской армией в Москве на милость победителя. Первую операцию ему сделал в полевом лазарете штаб-доктор Измайловского полка Семен Каменецкий. В отличие от Анатоля Курагина, который умер после ампутации, Норов выжил. Но из-за начавшейся гангрены ногу пришлось оперировать вторично. На сей раз хирургом был начальник медицинской службы Великой армии Доминик Жан Ларрей (поставивший, как мы помним, крест на Андрее Болконском еще после Аустерлица).
Ларрей встал, сбросил с себя свой мундир, засучил рукава, и, приближась ко мне, сказал: «Allons, jeune homme, je vais m'occuper de vous». («Ну, молодой человек, я собираюсь вами заняться».) Около получаса провозился он со мною и несколько помучил меня – на ране был уже антонов огонь...
Всю оставшуюся жизнь Авраам Норов проходил на деревянном протезе. Несмотря на увечье он, как Маресьев, в 1815 году вернулся в строй и дослужился до гвардии артиллерии полковника. В 1853 он стал министром народного просвещения. В 1860 году 32-летний Толстой познакомился с 65-летним Норовым на Французской Ривьере и нашел общение с ним приятным.
Литературоведам не известно, читал ли Толстой критику Норова. Публично он ничего ему не отвечал. Однако, по предположению Татьяны Архангельской, своеобразно все же ответил.
По ее мнению, Толстой вывел Норова в «Анне Карениной» в образе назойливого полковника, которого семейство Щербацких встречает на водах.
Но главное общество Щербацких невольно составилось из московской дамы, Марьи Евгеньевны Ртищевой с дочерью, которая была неприятна Кити потому, что заболела так же, как и она, от любви, и московского полковника, которого Кити с детства видела и знала в мундире и эполетах и который тут, со своими маленькими глазками и с открытою шеей в цветном галстучке, был необыкновенно смешон и скучен тем, что нельзя было от него отделаться.
Должно быть, королевская пенсия оказалась маловата
Норов был лишен возможности узнать себя в этом портрете. Он скончался через два месяца после того, как написал свою критику на Толстого. Мадам де Жанлис упокоилась на кладбище Пер-Лашез в декабре 1830 года. «Король, - пишет Гюго, - часто навещал ее; он приходил к ней до последних дней ее жизни». Сама же она жаловалась романисту на скупость Луи-Филиппа:
- Он был принцем - я сделала из него мужчину, он был неуклюжим - я сделала его ловким, он был занудой - я сделала его занятным, он был трусливым - я сделала его храбрым, он был скупым - я не смогла сделать из него щедрого человека. Либералом — сколько угодно, щедрым — нет.
Должно быть, королевская пенсия оказалась маловата.
Никаких свидетельств того, что мадам де Жанлис когда-либо посещала Россию, не существует. Она была настолько знаменита, что ее визит обязательно оставил бы след в мемуарах или письмах. Сергей Румянцев пережил ее меньше чем на восемь лет.
Внуки короля Луи-Филиппа Филипп и Робер в 1862 году вступили добровольцами в армию Союза и под командованием генерала Маклеллана участвовали в Гражданской войне в США. Праправнучка мадам де Жанлис поэтесса Роземонд Жерар стала женой и музой Эдмона Ростана и дожила до 1953 года. Внучатый племянник Наполеона Чарльз Джозеф Бонапарт родился в Балтиморе, при Тедди Рузвельте был военно-морским министром и генеральным прокурором США. В этом качестве в 1908 году он учредил Бюро расследований, позднее переименованное в Федеральное бюро расследований. Род графов Румянцевых на сыновьях фельдмаршала угас. Ни один из братьев (включая старшего Михаила) не состоял в браке и не оставил законнорожденного потомства.
