Историки еще долго будут спорить о том, каким образом Россия пришла к нынешнему своему состоянию, и будут пытаться понять, как страна, пережившая перестроечный взлет, окрыленная надеждами перемен и приходом реальных политических свобод, которых она не знала в своей истории (или все это нам только почудилось?), оказалась в привычном для себя болоте унылого рабства, казенного лоялизма, самоцензуры и липкого страха. Одни будут называть точкой невозврата расстрел парламента, другие – суперпрезидентскую конституцию, третьи – сфальсифицированные выборы, четвертые – роковую ошибку с выбором преемника… Мне же представляется, что судьбоносное, определившее весь ход новейшей русской истории, решение было принято в момент самого рождения новой страны, когда РФ объявила себя правопреемницей Советского Союза.
Как корабль назовешь, так он и поплывет. Уже тогда был сделан выбор в пользу сохранения державы/империи ("госбезопасности") за счет политических свобод (это сообщающиеся сосуды) и заложен отказ от переучреждения государства, от разгона органов госбезопасности (реального, а не витринного основания этого государства с ордынских времен, настоящего deep state) с последующей люстрацией, от создания правового государства, основанного на институтах и разделении властей, а не на понятиях "времен очаковских и покоренья Крыма".
Нынешняя система воссоздает советскую модель управления, воспитания, культуры
Современная Россия представляет собой полное воплощение старой шутки про то, что в этой стране что ни собирай, все равно получится автомат Калашникова. Если бы какому-нибудь историку СССР пришло в голову составить список разного рода законодательно-запретительных, политических, идеологических, воспитательных и культурных инициатив, принятых в России за последнее десятилетие и особенно за последние четыре года и сопоставить их с советскими практиками – просто пункт за пунктом, – он был бы потрясен сходством. По сути, сознательно или бессознательно нынешняя система, как из стволовых клеток, воссоздает советскую модель управления, воспитания, культуры и т. д. Этот процесс необратим, поскольку страна вступила на путь, уже пройденный и предсказуемый. Опираясь на советскую мифологию державного величия, "социальной справедливости" и "чувства глубокого удовлетворения", она плохо помнит, каким он был, и совсем не хочет вспоминать о том, куда привел.
И все же сходство поразительное. Вплоть до того, что страна управляется буквально из тех же кабинетов в том же треугольнике власти (Кремль – Старая площадь – Лубянка), из которых она управлялась со сталинских времен. С той же теневой властью вождя и руководимых им спецслужб за витриной бутафорных "институтов управления" (правительство, парламент, суды, "общественные организации"). Во многом система стала ближе к сталинской, чем была при Хрущеве: власть лидера вновь стала безграничной. Все же со времен Хрущева партийный ареопаг мог на внеочередном пленуме ЦК сместить вождя, когда его действия слишком уж угрожали благополучию правящего класса (номенклатуры). Теперь же пределов власти "национального лидера" нет, какие бы "неудобства" его придворные не испытывали. В любой стране, включая СССР (!), руководитель, развязавший столь бессмысленную, тупиковую, кровопролитную, разрушительную и бесславную для самой страны-агрессора войну, столь бездарно ее ведущий, нанесший стране столь непоправимый экономический и долгосрочный стратегический вред в сфере безопасности, был бы отстранен от власти. В современной России ничего подобного произойти не может. Страна вошла в этот поистине "бесконечный тупик", как говорил другой ее лидер, загнавший ее в подобный же тупик столетие назад, "всерьез и надолго".
Путинизм возвращается к сталинизму как к своему естественному исходному состоянию
У ставшей на путь перезагрузки совка России нет иной истории, кроме советской. А в ней выделяются два нервных центра: реальная историческая травма – сталинизм, репрессии, террор, и фейковый нарратив, обросший мифологией и утонувший в официозным кликушестве – Победа в войне. Сталинизм – это не просто не проработанная травма, но всегда актуальная "скрепа" российской истории. Все русские правители, будучи наследниками Орды, начиная с Ивана III и заканчивая Путиным, занимались не модернизацией страны, но приспособлением архаичной ордынской политической системы власти к модерности. В ходе этого приспособления некоторые совершали ключевые для выживания этого государства преобразования. И здесь Сталин может быть приравнен к Петру Великому. Он сумел перевести эту страну в Новое время, создав современную бюрократию, идеологию, экономику, армию, словом, советские государство и нацию, не только сохранив при этом архаичную структуру власти, но и расширив эту средневековую империю от Берлина до Пекина. Путинизм возвращается к сталинизму как к своему естественному исходному состоянию. Это его домен, источник стволовых клеток, паттерн развития.
На днях исполнилось 70 лет по-настоящему судьбоносному событию – знаменитому "секретному докладу" Хрущева о "разоблачении культа личности Сталина" на XX съезде партии, с которого началась эпоха десталинизации. В России ее отметили в духе времени – специальным заседанием ученого совета Российского военно-исторического общества, того самого, председателем которого является главный путинский историк-мифолог Владимир Мединский. В нем участвовали руководители АП и ряд историков. Читая репортаж, как будто погружаешься в кочетовский "Октябрь": не оттепель, а слякоть; Тухачевский готовил путч; репрессии были борьбой с пятой колонной накануне войны; необоснованными были лишь считаные проценты приговоров; нарративом о массовых репрессиях разрушали советский общественный строй и само государство… Политическая элита страны (а в "обсуждении", напомню, участвовали ответственные работники АП) вернулась к риторике 1930-х органично и плавно.
Самым, пожалуй, либеральным было выступление председателя Совета по правам человека при президенте РФ Валерия Фадеева. Кому как не главному правозащитнику страны говорить об этом событии?! И вот, что в этом наиболее сдержанном выступлении содержалось. О хрущевском докладе было сказано, что в нем было много полуправды и неправды. С этим трудно спорить. Известно, что Хрущев многое недоговаривал. Но из выступления Фадеева, напротив, следовало, что Хрущев оговорил вождя и советский народ (особенно его озаботил "миф" о четырех миллионах доносов, написанных в эпоху Большого террора). Оказывается, "в современном российском обществе нет однозначной оценки Сталина и его деятельности". То есть, ГУЛАГ был, а однозначной оценки – нет. Представьте себе немецкого, итальянского или испанского правозащитника, который заявил бы о том, что в немецком, итальянском или испанском обществе нет однозначной оценки деятельности, соответственно, Гитлера, Муссолини или Франко. И чтобы не было сомнений в однозначности оценки Сталина самим Фадеевым, главный казенный правозащитник предложил убрать с Лубянки самый известный памятник жертвам сталинских репрессий – Соловецкий камень. Он сам и акции памяти жертв около Соловецкого камня являются, по словам Фадеева, "упреком тем людям, которые сидят в здании на Лубянке". Для главного российского правозащитника чувства палачей важнее памяти об их жертвах. Неудивительно, что и проект "Последний адрес", в рамках которого устанавливались таблички на домах жертв политических репрессий, кажется Фадееву ущербным. "Да, надо помнить об этих жертвах. Но что же получается – идешь по городу как по кладбищу? Это политический проект, а не проект памяти". Эти таблички "тычут убийствами в физиономии".
Столь демонстративный отказ от мемориализации жертв сталинизма на государственном уровне не может отменить того факта, что в новой и новейшей русской истории практически не осталось непротиворечивых позитивных событий. Революция предана анафеме, гражданская война тем более, коллективизация и Большой террор скорее отрицаются, чем оправдываются (а если и оправдываются, то все же меньшинством в России). Единственным непротиворечиво-позитивным историческим событием мирового масштаба остается победа в войне. Но в отличие от политического террора и сталинских репрессий, которые почти никогда не исключались целиком из арсенала советских и постсоветских практик, т. е. никогда не уходили в историю, всякий раз актуализируясь и возрождая привычки самоцензуры, двоемыслия и страха, Победа в войне давно и прочно ушла в историю. И чем больше государственной помпы и гламура вокруг этого события, тем больше становится ясно, что оно окончательно ушло в прошлое вместе с "дедами", не то, что подвига, но даже имен которых современные "наследники Победы" не знают. Вершиной этого исторического реконструирования стало рождение феномена "Бессмертного полка", основная функция которого – вернуть это событие к жизни, придать ему ощущение безвозвратно утерянной аутентичности, персональности, симулировать некую «новую искренность» вокруг этого во всех смыслах государственного культа.
Мне уже приходилось писать здесь о том, что обращение со сталинизмом (Большим террором) и войной (Победой) – это в советско-российской истории сообщающиеся сосуды: в условиях десталинизации (Оттепель, перестройка) культ Победы угасает, в условиях ресталинизации (при Брежневе и при Путине) он разбухает. Но в озвученном на-днях проекте создания "Музея геноцида советского народа" вместо (и на месте ) Музея ГУЛАГа прекрасно все.
Прежде всего, это абсолютное обнажение приема: в нем выложена матрица буквальной подмены исторической памяти историческими муляжами, реальной травмы – фантомными болями. Превращение истории в политические протезы, замена непроработанной и постоянно актуальной в России травмы (в условиях расцвета репрессивного государства) помпезной официальной ложью – очевидный симптом возврата ко временам политико-исторических аллюзий. Только Сталину в разные годы нужны были Александр Невский, Петр Первый и Иван Грозный, а нынешнему репрессивному режиму достаточно, в сущности, одного Сталина, поскольку в нем уже содержатся все остальные аллюзии (хотя к ним в духе победившей имперской белогвардейщины добавлены те, кто в советское время оставались персонами non grata, как-то Николай I, Александр III, Столыпин, Ильин).
Кажется, что этот театр политических теней нужен сегодня для совершенно новых целей, но и они были рождены при Сталине. В давнем своем эссе "Немец на заказ" глубоко и плодотворно рассуждал о них философ Михаил Рыклин, сравнивая два одновременных проекта – документировавшую Холокост на советской территории и запрещенную Сталиным "Черную книгу" Эренбурга и Гроссмана и мифологизирующий войну и вошедший в школьный литературный канон роман Фадеева "Молодая гвардия". Рыклин пришел к заключению, что роман Фадеева выполнял важную функцию по трансформации как жертв, так и врагов. Прежде всего, речь идет о понятии "мирные советские граждане", когда в действительности мы имеем дело с целенаправленным уничтожением целых групп населения по расовым признакам, прежде всего евреев:
Растворяя евреев в "мирном советском населении", сталинский режим полностью менял логику нацистов, настаивавших на примате "крови". Расовый вектор заменялся вектором политическим: людей, в соответствии с этой новой логикой, убивали за то, что они были советскими гражданами, поголовно сопротивлявшимися оккупационным властям. Гитлеровцы убивали этих людей потому, что советское в их глазах было синонимом коммунистического. Тем самым количество советскости post factum приписывалось огромному числу людей, которые в 1941–45 гг. имели все основания быть недовольными советской властью. Приписываемая им "идеальность" была эффективной в том смысле, что служила основанием для дальнейших репрессий.
Сталину претила сама идея этнической партикуляризации жертвы. Героем (а до того жертвой) мог быть у него только "советский народ". Вместо мемориазлизации жертв Холокоста сталинизм поощрял мифы о том, что "евреи воевали в Ташкенте", а гибли на войне русские. Как замечал Рыклин,
сталинская идеология скрыла расовый вектор нацистских репрессий не из любви к поверженному гитлеровскому режиму, а в соответствии со своей внутренней логикой, не допускавшей выделения из единого советского народа некой абсолютной жертвы, тем более выбранной по признаку «крови». Более того, пролитая в войне кровь должна была послужить основанием для еще более тесного объединения советского народа в единую семью. В силу этого врага надо было не только победить, но и ликвидировать логику его действий в сознании победителей, заменив ее своей собственной, придуманной позднее, но объявленной изначальной. Победа должна была завершиться насилием дискурса, формированием приемлемого образа врага.
Путин продолжает то, что было начато Сталиным – создание из войны "полезного прошлого"
Сегодня спрос на статус жертвы (харрасмента, абьюза, империализма, репрессий, а лучше всего – геноцида) высок, как никогда (чему была посвящена моя последняя колонка). В условиях формирования нового/старого образа врага-евронациста (укронацисты – его разновидность) путинский режим тоже встал в очередь за статусом "жертвы геноцида", хотя очевидно, что советский народ не мог быть жертвой геноцида хотя бы потому, что это contradictio in adjecto: он не был ни этнической, расовой, ни религиозной группой. Но путинский режим ведом антиукраинской геноцидальной логикой и, находясь в состоянии войны, активно использует нарратив самовиктимизации. Любимая тема путинских экскурсов в историю – это рассказ о том, что русские постоянно становятся жертвами коварства и русофобии Запада. Нарратив этот сугубо прикладной – он является не только рационализированным, но и психологическим оправданием агрессии России. Не говоря уже о том, что, перетягивая на себя статус жертвы, агрессор лишает этого статуса реальных жертв своей агрессии. И здесь Путин ничего нового не открывает. Он продолжает то, что было начато Сталиным – создание из войны "полезного прошлого".
Когда мы говорим о войне, нужно различать две разные ее стороны, которые редко, увы, различают – войну и победу в ней. Война – это не только кровь и смерть, боевые действия, стратегия военачальников и героизм бойцов. Война – это всегда торжество негативной социальности: это гибель, разрушение, торжество брутальности. А вот победа (или поражение) в войне по всем законам диалектики преобразует негативную социальность в позитивную, а трагедию – в героизм. В войнах умирают и заново рождаются нации. Понятие Отечественная война, которое закрепил Сталин, содержит в себе этот оксюморон. С одной стороны, война – это разрушение и гибель. С другой, это война справедливая, победная, "правая", направленная на защиту, сохранение и в итоге торжество своего Отечества. Из того факта, что война – это негативная социальность, а победа – позитивная (ведь именно из поражений и побед в войнах рождаются нации), следует, что эти явления не только различны, но порождают две разные культуры – культуру войны и культуру победы, имеющие различные функции. Центром культуры войны являются жертвы, центром культуры победы являются герои.
Любое национальное государство пытается извлечь из войны "полезное прошлое", поэтому даже поражение переписывает в победу. В реальности Вторая мировая война завершилась победой всего лишь трех сил: СССР, Великобритании и США. Причем, каждая из этих трех стран внесла в общую победу различный вклад. По известному афоризму, приписываемому то Сталину, то Черчиллю, Вторая мировая война была выиграна британской разведкой, американской сталью и русской кровью. Причем "русской крови" было столько, а цена победы для СССР была настолько огромной, что горький ее привкус ощущается через поколения, несмотря на все усилия власти по ее гламуризации и лакировке. Однако, победителями в итоге оказались все. Ведь победа стала пониматься широко – как победа над нацизмом – неким всечеловеческим наднациональным поистине инфернальным злом.
Из этой победы все вышли другими. Однако эти все были национальными государствами и до начала второй мировой войны. А Советский Союз – не был. Он оставался единственной в Европе выжившей империей (другие либо рухнули, либо впали в глубокий кризис и разрушились после Второй мировой войны). Отчасти и поэтому Вторая мировая война была неподходящим понятием для Советского Союза: она напоминала о том, что является продолжением Первой мировой войны, в результате которой рухнула система европейских империй (включая Российскую), а в результате Второй – разрушились ее остатки (империи потеряли другие европейские страны, имевшие их). Советский Союз, напротив, именно эту войну превратил в апофеоз имперского строительства.
Смотри также Молчи, память. В Москве закрыт Музей истории ГУЛагаПобеда в войне – это событие, в котором впервые проявила себя состоявшаяся советская нация
В этом свете понятно, почему понятие (а затем и культ) Отечественной войны стал доминирующим, а концепт Второй мировой войны маргинализовался. Великая Отечественная война позволяла превратить это мировое событие в событие собственно русской истории, тогда как понятие Вторая мировая война превращала ее лишь в эпизод всемирной драмы. Понятие Великий Отечественной войны освобождало от необходимости упоминать бывших союзников, ставших противниками в холодной войне, приписав себе всецело заслуги в Победе. Избавление от понятия Вторая мировая война избавляло от необходимости упоминать о роли, которую сыграл пакт Молотова-Риббентропа в развязывании мировой войны. Понятие Отечественная война превратила ее в фактор чисто внутренней политики, определяющий легитимность сталинского режима. Победа дала войне и всей советской истории masterplot. Однако режим пошел на это без политического ущерба, поскольку его реальная роль в развязывании Второй мировой войны стала известна внешнему миру еще в 1945 году, когда в ходе Нюрнбергского процесса были преданы гласности секретные протоколы советско-германского договора 1939 года и всплыли события в Катыни. Все это делало Вторую мировую войну политически токсичной для Советского Союза. А потому она была полностью заменена понятием Великой Отечественной войны.
Хотя это понятие применительно к войне с Германией появилось в первый же день в радиообращении Молотова, где он провел параллель с войной 1812 года, Великой Отечественной войной эта война стала только благодаря Победе. Нации рождаются посредством триумфальных событий, в которые они обычно обращают трагедии.
Победа в войне – это событие, в котором впервые проявила себя состоявшаяся советская нация. Но произошло это не в руинах 1945 года. Для того чтобы трагедия войны превратилась в триумф Победы и советская нация коллективно осознала себя, потребовались годы, в течение которых был создан миф о войне и советском величии, о всепобеждающем вожде и величайшем государстве, о зависти высокомерного Запада и русской национальной исключительности, об обидах, украденной славе и мессианстве. Сталин действительно принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой. Но не менее важно и то, что он принял страну, населенную людьми, потерявшими свою историю и национальную идентичность, а оставил состоявшуюся советскую нацию, которая была всецело продуктом сталинизма. Сталин стал отцом этой нации.
Война дала советскому народу общий трагический опыт. Но этому опыту предстояли суровые испытания после войны. Поскольку Победа стала новой основой легитимности режима, ее культ мог утвердиться только на руинах опыта и памяти. Борьба с ними определила основной способ репрессии памяти через ее замену репрезентацией и ритуалом. В этой политической конструкции задача нового музея – в дистанцировании опыта и, соответственно, дезактивации памяти, ее инструментализации. Осуществляя контроль над памятью, он послужат ее доместикации, став симбиозом трагедии и героики. Переписывание опыта войны в апофеоз Победы основано на гармонизации триумфа победителей с мемориализацией жертв войны. Но героика апеллирует к поэтике торжества, тогда как трагедия – к эстетике скорби. Продукты их синтеза призваны выполнять политические функции, утверждая исторические конвенции и общественное согласие относительно итогов войны, утверждая исторические коллективные идентичности и психологически-суггестивные, организуя эмоциональное "пространство ликования".
Результаты советской манипуляции с памятью о войне превзошли все ожидания. Ушла война, ушло поколение ветеранов, уходит уже поколение их детей, рухнул Советский Союз, исчезла партия, закончился коммунизм. Все ушло, а культ Победы остался. Его хватило на восемь десятилетий. Его хватило даже на то, чтобы легитимировать новую войну, которая моделируется как продолжение Великой Отечественной – с врагами-нацистами, засевшими на этот раз в Брюсселе и Киеве, идеей реванша и защиты Отечества на территории другой страны и глорификацией государства. Все это было бы невозможно, не будь Великая Отечественная война трансформирована в историю Победы и превращена в исторический фетиш.
Превращая Музей ГУЛАГа в Музей геноцида советского народа, путинский режим совершает идеологическую многоходовку, в результате которой, как кажется авторам этого проекта, решает множество актуальных задач: историзирует свои претензии к Западу и Украине, оправдывает (политически и психологически) войну, утилизирует гигантскую государственную мифологию Победы, абортирует память о реальном опыте сталинского террора, возрождая многие из его практик. Но, как и свойственно режимам такого рода, он создает ситуацию, побочные эффекты которой будут иметь куда более долгосрочные последствия, ведь непроработанная историческая травма, вызванная повторяющимися пароксизмами государственного террора, не уйдет от замены ее протезами аляповатого казенного культа самими наследниками давно обнуленной победы, истерической самовиктимизации и жупела русофобии.
Евгений Добренко – филолог, культуролог, профессор Венецианского университета
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции