Анатомия эмиграции. Судьбы изгнанников в фильме Джулии Локтев

Аристофан и Цицерон утверждали, что родина находится там, где человеку хорошо. С этим высказыванием вряд ли согласятся герои десятисерийного фильма американской кинематографистки Джулии Локтев "Мои нежелательные друзья". Они покинули Россию не по своей воле, и это насильственное расставание с родиной оказалось для большинства травматическим опытом.

Культурный дневник. Анатомия эмиграции

Год назад Джулия Локтев рассказывала в эфире Радио Свобода о первых пяти сериях фильма, которые объединены подзаголовком "Последний воздух в Москве". В 2021 году она приехала в Россию снимать журналистов, объявленных "иноагентами", но стала свидетелем разгрома последних независимых СМИ, ускорившегося после начала полномасштабной войны с Украиной.

Осенью 2026 года вышла вторая часть 11-часового фильма. Она носит подзаголовок "Изгнание" и рассказывает о том, как сложились судьбы известных журналистов, эмигрировавших из России весной 2022 года. Личные кризисы переплетаются с профессиональными. Один из них, который в фильме детально изучен, связан с решением латвийских властей в декабре 2022 года лишить лицензии телеканал "Дождь" из-за прозвучавших в эфире слов о российской армии, которые можно было истолковать превратно.

Джулия Локтев – из семьи эмигрантов, покинувших СССР в конце 70-х. Она выросла в США, неоднократно приезжала в Россию и подружилась с Еленой Костюченко, Ксенией Мироновой, Алесей Мароховской, Петром Рузавиным и другими известными журналистами. Они и стали героями её документального фильма.

Смотри также

Москва без воздуха. История фильма "Мои нежелательные друзья"

Премьера фильма "Мои нежелательные друзья. Изгнание" прошла на кинофестивале в Венеции. Пока фильм путешествует по фестивалям, а в следующем году появится на стриминговой платформе MUBI, где уже есть первая часть. Кинокритик Антон Долин советует смотреть фильм именно в кинотеатре: "Декларативный контраст хроникально-домашней съемки на айфон с огромностью хронометража и экрана отражает сущностный парадокс: трагический, чуть ли не гротескный дисбаланс между крохотностью человека, оказавшегося под прессом политического преследования, и неохватностью исторического механизма, перемалывающего любого из нас в труху". Когда мы записывали это интервью, Джулия Локтев представляла свой фильм на фестивале в Калифорнии.

– Джулия, какую часть было сложнее снимать и монтировать: первую, московскую, или вторую, про эмиграцию?

– Когда я снимала, разницы между частями не было. Она появилась на каком-то этапе монтажа. Я несколько раз ездила в Россию осенью 2021-го и зимой 2022-го. Потом прилетела 23 февраля и снимала первую неделю полномасштабной войны, снимала на "Дожде", когда "Дождь" закрыли. Потом все мои герои уехали из страны. Я осталась: не могла поехать в аэропорт, потому что вся моя съёмка была на телефонах. Я не знала, что будет на таможне, и не хотела её потерять. Я просидела там ещё день и просто загружала всё в "облако", чтобы кто-то скачал в Нью-Йорке. И тогда я почувствовала: окей, могу улететь в Стамбул и продолжать снимать. Я снимала в Стамбуле, в Тель-Авиве, в Тбилиси, в Праге, просто следовала за героями, вынужденными эмигрантами, и не знала, где буду через два дня. Просто следовала за историей. Так продолжалось месяц.

А потом, когда я смонтировала "Последний воздух в Москве", я поняла, что это будет одиннадцатичасовой фильм. У меня был такой скрининг-клуб, которому мы показывали дома каждую главу. И они сказали: слушай, ты что, собираешься сидеть и монтировать ещё год? Надо выпускать это сейчас. И тогда мы решили разделить фильм на две части, поторопиться и выпустить первую отдельно. Получилось так, что это одна история, но в двух частях. Если искать литературные аналоги, это два тома.

– Наверняка в Москве было постоянное ощущение опасности: и с вами, и с вашими героями в любой момент могло случиться что-то ужасное. За границей, конечно, тоже есть риск, но постоянного ощущения опасности нет. Можно всё-таки расслабиться.

– Но расслабиться было нельзя. Да, я не боялась, что в любой момент войдут спецслужбы, но представьте себе первые дни после отъезда: я снимаю людей, у которых разрушилась жизнь, и они стараются как-то её собрать и начать работать. Это было очень эмоциональное время для всех, очень болезненное. Нужно было просто присутствовать, понимая, что ты с людьми, которые переживают травму и при этом всё время напоминают себе, что людям в Украине, конечно, хуже.

– Вы рассказывали мне в прошлом году, что люди из разных стран, которые мало что знают о России, с интересом смотрят этот фильм, потому что чувствуют его универсальность. В частности, в вашем домашнем скрининг-клубе, который вы упомянули. Понятно, что вторую часть ещё мало кто посмотрел, но были уже интересные отклики первых зрителей?

– Есть, например, фанаты из Китая, которые подходят после сеанса и говорят: слушайте, это фильм о нас. Кто-то недавно перевёл нашу первую часть на фарси и тоже говорил: это о нас. А американцы сейчас очень ощущают, что это о них, потому что столько всего происходит с прессой в Америке. У нас сейчас президент тоже говорит, что что-то не так со страной, которая разрешает прессе публиковать негативные истории. Мы видим, как ведёт себя Израиль, как Европа идёт всё правее и правее. Тут, мне кажется, важны две вещи. С одной стороны, политический резонанс, а с другой – люди просто смотрят на наших персонажей и понимают их как людей. Самое важное – как передать историю через людей, которые её проживают.

– Главная тема фильма – осмысление себя как эмигранта. Конечно, это очень субъективно, у всех это произошло по-разному. Можно воспринимать эмиграцию как замечательный опыт, как поиск самого себя. С другой стороны, есть такая пословица: где родился, там и пригодился. Вы тоже из семьи эмигрантов и сейчас сняли фильм об эмигрантах. Что для вас эмиграция?

– Люди, которые уехали после начала большой войны, используют выражение "вынужденная эмиграция", а я чаще использую слово "изгнание". Мои родители и я уехали из Советского Союза в 70-х как эмигранты. Exile и emigration – это две очень разные вещи.

Джулия Локтев

Понятно, что есть и общее. Например, мои родители не могли похоронить своих отцов. Мы понимали, что не можем вернуться. Но мои родители, которым было по 40 лет, уехали из Советского Союза, чтобы стать американцами. А мне было девять лет, и я хотела в Диснейленд.

В то время считалось: если ты уехал, ты выиграл в лотерею – тебя выпустили из Советского Союза. Тебе говорят, что ты никогда не увидишь бабушку, дедушку, тётю. Конечно, это большая травма. Но, с другой стороны, ты получаешь возможности, которых у них нет.

Моя мама до сих пор говорит с тяжёлым русским акцентом, как человек, который уехал в 40 лет и почти не говорил по-английски. Но она считает себя американкой, живёт в Колорадо и говорит: I'm local, я местная.

Совсем по-другому у журналистов, которые были вынуждены отправиться в изгнание. Они этого не планировали, они предпочли бы оставаться в России и продолжать говорить о том, что там происходит, имея возможность видеть это своими глазами. А сейчас никто из них не может ступить на родную землю, но они стараются продолжать работу. Все наши персонажи работают как журналисты. Только один (Пётр Рузавин, воюющий в рядах ВСУ. – РС) решил, что надо делать больше, но и он в некотором смысле остаётся журналистом. Алеся Мароховская говорит в фильме: когда ты 24х7 пишешь о России, очень трудно интегрироваться в Чехии и думать, что ты переехала.

Это более специфическая ситуация – для журналистов, которые работают, чтобы донести новости о России до русскоязычных зрителей. Мне кажется, они в более подвешенном состоянии.

– При этом нужно сказать, что с бытовой точки зрения жизнь у всех сложилась более-менее благополучно, вопреки опасениям. Вначале одна из ваших героинь шутит: "Может быть, это мой последний айфон", но я думаю, что у неё и сейчас есть айфон последней модели. Конечно, Елену Костюченко пытались убить, многие переживают разлуку с родственниками, но настоящих эмигрантских трагедий в этой среде нет. Никто не сидит в лагере для беженцев, никого не депортируют в Россию, никто не вынужден мыть полы, чтобы не умереть с голоду. Так что это благополучный образ эмиграции, и в целом довольно нетипичный.

– И да и нет. Важно сказать, что это люди, у которых, конечно, есть привилегия работать по профессии. Как долго это будет продолжаться, как долго будут существовать русскоязычные медиа в изгнании – это тоже вопрос. Всегда боишься, что деньги кончатся. Последняя глава называется "Нормальное-ненормальное", потому что это очень странная ситуация: с одной стороны, на поверхности жизнь выглядит так, будто всё норм, а тебя в России заочно сажают на семь с половиной лет, и ты не можешь поехать в половину стран мира, потому что оттуда тебя могут выслать в Россию. Или тебе приходят угрозы – с данными твоего паспорта, с рейсом, которым ты летишь, и описанием твоей собаки. Или тебя отравляют. И при всём этом жизнь на поверхности выглядит нормально, айфон есть.

Но, с другой стороны, если твоя мама или твой папа заболеет, ты не можешь полететь к ним, потому что тебя арестуют в аэропорту. Я говорила на днях с одной из героинь, и она сказала: "Я знаю, где в моём родном городе находятся камеры, live cam, которые всё снимают. Иногда я просто сижу и смотрю". Потому что чувство, что тебя выгнали, что ты не можешь вернуться, – это огромная боль. И при всём этом ты стараешься продолжать работать.

Так что это сочетание нормальности с полной ненормальностью.

К тому же многие, как я понимаю, вынуждены оглядываться. Я помню, как на "Дождь" пришли какие-то люди, которые выглядели как дружелюбные медиа. Их подпустили, а оказалось, что это был просто большой пропагандистский фильм для Первого канала. Это была такая ловушка. Кто ещё может собирать на тебя информацию? Ты должен всегда немного опасаться. И при всём том – есть квартира, есть айфон. И непонятно, как долго продлится такое существование.

– Ваши герои уезжали в спешке весной 2022 года, к эмиграции не готовились, и наверняка многие думали, что это временно. Прошло уже больше четырёх лет, возвращаться некуда. К тому же многие объявлены в розыск по уголовным делам. Вы предчувствовали в 2022 году, когда начали снимать вторую часть, что всё сложится именно так? Или думали, что это временная аномалия?

– Мне кажется, даже в 2022 году никто себе не позволял говорить: "Скоро приеду". Только Лена Костюченко всё время собиралась ехать – в тюрьму, а потом поняла, что угрозы, может быть, намного хуже, чем тюрьма, и решила не ехать. Но она единственная всё время говорила: вот я сейчас вернусь.

Тогда все думали о полномасштабной войне, и многие персонажи говорили: "Ну, шесть месяцев". Я не знаю никого, кто мог бы в то время представить и открыто сказать, что вот сейчас, осенью 2026 года, это всё будет продолжаться и конца не будет видно. Люди всё время говорили: "Война не может продолжаться так долго".

И, конечно, это ужас, который длится день за днём. Страшно то, что война не уменьшается, она разрастается, а внимание людей в мире снижается. Возникает привыкание, которого быть не должно.

Представим, что в мирной Европе, во Франции или в Чехии, вдруг рушится многоквартирный дом: шестеро погибших здесь, двенадцать на следующий день там. И люди говорят: "Ага, это нормально, это просто то, что происходит". Но это совсем не нормально, и этого не должно происходить. Было совершенно непредставимо, что это будет идти так долго и что люди смогут к этому привыкнуть. Это почти исчезает из новостной повестки. Для меня это ужасно.

– Мне понравилась в вашем фильме формулировка Елены Костюченко, которая сказала, что в России наступил фашизм из-за любви людей к комфорту. Вы согласны с ней?

– Мне кажется, она говорит это очень мудро. И ещё она перефразировала свою жену Яну Кучину, которая сказала: мы все делали правильные вещи в неправильном порядке. Но это больше об активистах, о людях, которые занимались другими делами. А о том, что мы просто не хотели терять комфорт, не хотели менять нашу хорошую жизнь на плохую, она, мне кажется, говорит очень красиво.

– Если судить по дискуссиям в социальных сетях, многих раздражают так называемые хорошие русские, которые зациклены на своих проблемах, считают себя главными жертвами, требуют, чтобы им все сочувствовали, а об Украине вообще не думают. Мне кажется, вы специально ввели во второй части нового героя, Петра Рузавина, чтобы показать, что эти обвинения не всегда обоснованы.

– Тут дело не только в Пете Рузавине. Все наши герои всё время сравнивают и говорят: наши проблемы – ничто по сравнению с тем, что наша страна бомбит Украину, это намного бóльшая проблема. Так что это вопрос не только Петра Рузавина. Он, конечно, прекрасный персонаж, но у Пети с его женой, замечательной украинской журналисткой Наталкой Гуменюк, совсем другая история. Я, кстати, собиралась снимать Петра ещё до начала полномасштабной войны, потому что думала: вот-вот его объявят "иноагентом". Но он тогда не был в России, так что в результате я начала его снимать только через месяц после начала большой войны.

– Один из ключевых моментов фильма – конфликт, возникший в Латвии вокруг телеканала "Дождь". Он привёл к тому, что журналистам пришлось покинуть Латвию. Многие думают, что латвийские чиновники просто придрались к пустяку, но вы представляете все точки зрения, даёте слово и критикам "Дождя". Что вы думаете об этой ситуации? Почему вы уделили ей столько экранного времени? И можно ли сказать, что она абсолютно однозначна?

– Нет, конечно. Меня интересуют истории и люди во всей их сложности. Я снимала "Дождь", его ведущие были героями фильма. И вот происходит этот скандал. Конечно, это обязательно надо снимать. И моя задача – показать, что это не просто внутренняя кухня, передать это международным зрителям со всеми сложностями.

Главный оппозиционный российский канал уезжает в изгнание. Только-только находит базу в Латвии. Они работали в одолженных студиях, недавно начали вещать. И происходит этот скандал. И понятно, что латвийские власти к тому времени уже немного пожалели, что их пригласили. Так что делать? Надо ли отстранить человека, чтобы можно было существовать дальше?

Это, конечно, очень сложно. Но я решила сосредоточиться на более интересном вопросе – вопросе о "нашей армии". "Дождь" выгнали в том числе из-за того, что некоторые ведущие сказали "наша армия". Это универсальный вопрос: как говорить о собственной армии? Они говорят: "У нас российские паспорта. Эта армия ведёт преступную войну от нашего имени, совершает военные преступления. И как об этом говорить?".

Эта мысль казалась мне очень интересной. Действительно, некоторые ведущие, включая одну из наших героинь, говорят "наша армия". Я процитирую Тихона Дзядко: "Это не армия Альфы Центавра и не армия Швейцарии, это делает армия нашей страны". И потом к этому придрались. Формально претензия состояла в том, что зрители могут подумать, будто речь идёт о латвийской армии. Понятно, что на самом деле никто так не думал, и понятно, почему это произошло: Латвия в очень сложном положении. С одной стороны, все эти медиа хотят быть как можно ближе к России географически, чтобы не чувствовать себя совсем оторванными. Но это не очень комфортное пространство, если подумать об истории Латвии.

Смотри также

Жить свою жизнь и надеяться на возвращение: краснодарская активистка штаба Навального – о новой реальности

– После премьеры в Венеции я разговаривал с немецким кинокритиком. Он сказал, что ваш фильм – очень точный портрет маленькой части российского общества, и по вашим героям нельзя судить о России в целом и о настроениях россиян.

– У меня никогда не было цели сделать портрет России. Я начала снимать фильм о журналистах, которых стали называть "иностранными агентами", в то время, когда "иноагентов" было всего 25. Сейчас их уже больше тысячи.

– Почти каждую пятницу добавляют новых.

– Да. Это начиналось как фильм о независимых журналистах, которые стараются в своей работе говорить правду в России, а потом вынуждены уехать, чтобы продолжать говорить правду. Но это портрет не только журналистов. Ко мне подходят очень многие люди, которые были вынуждены уехать в эмиграцию, люди антивоенных взглядов, и говорят: "Ой, это и моя история тоже". Но это точно не портрет всей России: для этого нужен другой фильм, и снимать его должна не я.

– Чешская документалистка Хелена Тржештикова снимает одних и тех же людей в течение нескольких десятилетий. Мы видим все повороты их жизни, видим, как они стареют, влюбляются, разводятся, как меняется мир вокруг них. Вы бы хотели продолжить свой сериал в таком духе? Ведь история ваших героев не закончена.

– Есть ещё прекрасный английский сериал Seven Up! Надо мной всегда шутили: это что, будет как Seven Up!, ты собираешься снимать их до конца жизни? Сейчас, я думаю, надо сделать перерыв. У нас есть мечта: если когда-нибудь ситуация в России изменится настолько, что они смогут ступить на российскую землю, мы снимем третью часть. Не факт, что это случится, и почти наверняка это случится не скоро. Но если когда-нибудь что-то изменится и можно будет вернуться, я точно сделаю третью часть. Правда, не знаю, сколько мне тогда будет лет.