Двери летающего отеля. Фортеанская вселенная Андрея Гелианова

Безымянное существо, обитающее на беккетовской свалке бытия, беседует с Энкиду, героем "Эпоса о Гильгамеше", и погружается в такие увлекательные сюжеты, как связь секты Уильяма Миллера, который предсказывал, что в 1844 году произойдет второе пришествие Христа, с зарождением учения бахаитов в Персии.

“Говорящий не знает ответов, но, отчаиваясь, движется криволинейным, сновидческим, спиралевидным путем, спускаясь все ниже — к самому дну сознания, к догадке о первом, обусловившем порчу нашего мира, убийстве Другого. Он обнаруживает в собственном голосе, в собственных мыслях присутствие голосов и мыслей многих Других: весь мир заполняется, как снежинками, голосами, обрывками памяти, позабытыми или неведомыми божествами, с которыми можно говорить, которые составляют этого мира изнаночную основу, — а спиралевидный путь вниз выворачивается лентой Мебиуса, выводящей наверх, к эпифании, к надежде”, — пишет в предисловии к роману Андрея Гелианова “А А А” литературовед и переводчик Татьяна Баскакова.

Андрей Гелианов покинул Россию в 2022 году, и роман “А А А”, опубликованный в Париже, — третья его книга, вышедшая с тех пор.

Разговор с писателем, записанный для программы Радио Свобода “Культурный дневник”, мы начали с вопроса о Чарльзе Форте — выдающемся исследователе необъяснимых феноменов. Андрей Гелианов разделяет интерес Форта к явлениям и идеям, покушающимся на скудоумное здравомыслие, которым обыватель защищается от того, что выходит за рамки его понимания.

Писатель Андрей Гелианов

— Мне кажется, что ваши тексты можно назвать фортеанской литературой. В последнем рассказе сборника "Сад, где живут кентавры" Чарльз Форт — один из персонажей, и вам, как и Форту, дорог "каждый листок, трепещущий на огромном дереве фантастического".

— Чарльз Форт действительно много для меня значит. Такого писателя, как он, больше не было. Читаешь, например, в его книге "Lo!" слово "телепортация" и думаешь: удивительно, слово "телепортация" вообще существовало в то время? Потом справляешься в интернете, и оказывается, он это слово и придумал, ты только что впервые увидел его первое появление на печатной странице.

Дебютная книга Чарльза Форта называлась "Книга проклятых". Проклятых фактов. Очень много элементов реальности, например парапсихологические штуки — просто игнорируются, отбрасываются как не могущие быть сведенными к мейнстримным категориям здравого смысла. И оказывается, что таких вещей очень много, если попытаться их собрать воедино, как делал Форт. Много таких вещей в культуре, в каждой конкретной голове, в каждой конкретной жизни.

Чарльз Форт (1874-1932)

"А А А" — это попытка собрать вещи, которые были отброшены, которые были забыты, которые были проигнорированы, а для кого-то вообще никогда не существовали. Например, всякие оккультные вещи, они же, по большей части, для людей просто не существуют, даже как текстуальные факты.

— И вы это фортеанство противопоставляете "капиталистическому реализму", то есть заурядности, которая обществом выдается за норму. Это то, о чём писал Уильям Берроуз: о "магической вселенной", которая умирает, как умирают леса в Бразилии.

— Да, капиталистический реализм, — формулировку популяризовал несчастный Марк Фишер, умерший за наши грехи — это просто логическое завершение траектории научного реализма и общей социально-экономической генерализации всего. И вот нейросети, например, по которым сейчас все сходят с ума, это пандемия, похуже ковидной — логическое завершение капиталистического реализма, когда усредняется даже не сама информация, а способы взаимодействия с нею.

То есть уже сложно не просто думать не так, как все, а сложно вообще думать в традиционном смысле этого слова. Я думаю, что мы ещё увидим в ближайшие несколько лет чудовищные, трагические последствия этого. Действительно дождевые леса умирают, умирает магическая вселенная, умирает просто вселенная — и классической культуры, и контркультуры, и вообще способность мыслить. Мне кажется, очень важно собирать все эти осколки, важно ничего не забывать и во всем находить признаки как того, что будет дальше, так и того, что было на самом деле.

— У вас ведь есть и антиутопический рассказ о том, что происходит после того, как информация превращается в вирус.

— Да, этот рассказ, "Нерв неба", был написан до распространения нейросетей в 2021 году. И поэтому сейчас он читается довольно пророчески. Но я не удивлён, потому что, например, когда я закончил свой первый роман "Алхимия во время чумы", началась пандемия. Так что некоторые профетические качества у всего этого есть, мне самому интересно наблюдать за процессом.

— Если я возьмусь перечислять всех ваших учителей в литературе, список будет большой. Я назову несколько имен: Борхес, Беккет, Пинчон, Бруно Шульц, Роберт Ирвин, уже упомянутый Берроуз, Баллард, Пессоа, Роберт Вальзер. Конечно, я не все имена назвал, а какие-то, может быть, вы захотите вычеркнуть?

— Я бы добавил Лавкрафта, конечно, еще Кафку и Майринка. "Улисс" Джойса — величайшая книга за последние двести лет, со времен "Грубиянских годов" Жана Поля. "Кантос" Эзры Паунда. Многие сцены у Гофмана, в первую очередь в "Золотом горшке". Малая форма Арно Шмидта, особенно "Фарос, или о могуществе поэтов", меня глубоко поразила (как и вообще впрочем все, что переводила Татьяна Баскакова). А вычеркнул бы я, как ни странно, Пинчона. Как ни странно — потому что в первую очередь я гуглюсь в интернете как один из соавторов портала Pynchon.ru и, соответственно, книжки "Энтропия параболы", комментария к "Радуге тяготения»" Но он уже более позднее, взрослое открытие. Потрясающий писатель, но для меня, наверное, самым главным влиянием все-таки был Уильям Берроуз, которого я прочел очень давно, еще подростком, перечитывал множество раз, и его темы, его литературные техники, его кинематографический монтаж — все это оказало на меня колоссальное влияние, особенно "Западные земли". А еще из не самых очевидных влияний — это Кеннет Грант.

— Я как раз хотел добавить, что, помимо знаменитых писателей, есть и малоизвестные. В частности, Отто Ран, которого вы упоминаете в одном из рассказов, и Кеннет Грант, изучавший темную сторону каббалистического Древа жизни.

— Да. Отто Ран — это одна мифология, у него есть безумная книжка "Двор Люцифера" про то, как он ездил во Францию, искал там священный Грааль. Ничем хорошим это не кончилось. Она потрясающе написана, там великолепный слог, все эти переживания по фантомным катарам. Это похоже чем-то на Кеннета Гранта. Как раз вчера я закончил перечитывать "Против света", которую в прошлый раз читал лет 15 назад. Кеннет Грант осознанно работает с сефирой Даат, для него Даат — это ключ ко всему, то есть знание и речь, которая заговаривает сама себя. В "Против света" повествование длится, длится и длится, и химерически, сновидчески перетекает во что-то ещё, и нет там никакого конца. Для так называемой экспериментальной литературы это вообще очень значимый опыт, который надо использовать, и удивительно, что его используют так редко.

— Когда я увидел на обложке три буквы А, я сразу подумал, что это что-то эзотерическое, потому что есть известная ложа, ложа Серебряной Звезды, A A.

— Да, Argenteum Astrum.

— Многие, наверное, воспримут это просто как вопль. Но я почувствовал, что здесь есть оккультная тайна, и не ошибся.

— Я не придумывал это название специально. Оно внезапно на меня опустилось или внутри меня распустилось. Я шагал по ереванской улице, думал о своих делах, слушал песню группы Primus "Golden Ticket", и вдруг внезапно это на меня обрушилось. Это действительно вопль, это выдох и это эзотерика, разумеется. Мне кажется, что весь этот роман — это большой реквием всей той эзотерической реальности, которую я знал в Москве и Петербурге 2000-х, начала 2010-х. Было очень много людей, которые интересовались эзотерикой, всерьёз ею занимались с разными отягчающими последствиями. Много людей не дожили до нашего времени, чтобы что-то про это рассказать. В "Саду, где живут кентавры" есть рассказ "Некийя/Коммос", там описаны три реальных случая. Всего человек шесть покончило с собой из тех, кого я знал в 2000-х и 2010-х. И я только со временем понял, насколько сильно это на меня повлияло, потому что можно верить, можно не верить в эзотерику, можно ко всему этому как угодно относиться, но вот есть реальные люди, молодые, талантливые, красивые, есть реальные жизни, есть реальные смерти, которыми это всё закончилось. Я стал копать в этом направлении: что это вообще такое было, что вообще такое эзотерика, что вообще за этот первичный импульс, который нас заставляет искать что-то большее, чем эта жизнь, в искусстве, в философии, в сновидениях, в злоупотреблениях, в чём угодно.

Наверное, весь роман — это одновременно и хроника поиска этого ответа, и сам этот ответ — уж не знаю, в чём он заключается. Наверное, в чём-то заключается. Словом, это не просто литературное развлечение, а что-то большее.

Хотелось бы верить, по крайней мере, что это будет прочитано так.

— Вы упомянули песню "Golden Ticket", она звучит в саундтреке к роману, который вы выложили в своём телеграм-канале. Он начинается с группы Smashing Pumpkins. Почему именно эти песни, и как они сложились в саундтрек?

— У меня в этом отношении голова работает довольно специфическим образом, потому что я меломан, у меня несколько тысяч пластинок где-то там на бэкграунде в голове всё время крутятся, я каждый день слушаю разную музыку различной степени известности. У меня иногда в голове в процессе размышлений начинает играть какая-то музыкальная фраза. В случае со Smashing Pumpkins это были слова:

Time is never time at all
You can never ever leave
Without leaving a piece of youth
And our lives are forever changed

И когда это в голове прокрутилось, я подумал: "Чёрт возьми, это же буквально то, о чём я хочу рассказать". О том, что можно всё-таки выбраться из ужасной страны мёртвых, из этой страны памяти, где уже давно все умерли, уже давно всё неактуально, уже никто страны этой не помнит, этой реальности. Можно выбраться, но неизбежно повзрослеешь, постареешь, поскучнеешь. И там много таких строчек в каждой песне, в этом микстейпе, который я собрал. Везде есть что-то, что коррелирует с определёнными моментами в романе. "I've swallowed a phantom and I forgot how to breathe" у Sparklehorse тоже поразительно точная строчка.

— Вы выбрали технику потока сознания. Это давнее изобретение модернизма, хотя и не очень прижившееся в русской литературе. Вы пишете о том, что хотите "освободить слово". Зачем освобождать слово от знаков препинания?

— В контексте этого литературного эксперимента я сразу почувствовал, что только такая форма здесь возможна, потому что знаки препинания, большие буквы сразу задают однонаправленность времени, линейность. То есть предложение закончилось, ушло в прошлое и началось следующее. Когда оно длится, и длится, и длится, и только произвольно вниманием читателя разбивается на фрагменты, когда это всё находится в настоящем времени, оно как будто читается во все стороны сразу. И это больше соответствует тому, как мы реально думаем.

Потому что задним числом мы, конечно, конструируем все эти нарративы. Вот со мной произошло то-то или вот это. Но в этом самом прошлом ты же находился точно в таком же миге, как и прямо сейчас. И точно так же это было непрерывным потоком, из которого произвольные вещи были вычленены и запомнены.

У нас память работает странным образом. У неё очень много вот таких вот проклятых фактов, как у Чарльза Форта, а куча всего остаётся за бортом. И чтобы что-то вспомнить, как оно было по-настоящему, а не как оно запомнилось в истории в голове, нужно серьёзно работать, возвращаться обратно во времени и пытаться увидеть вещи, которые были на самом деле. Поскольку я довольно часто этим занимался в процессе написания романа, форма здесь изоморфна содержанию. Она не могла быть иной.

Разумеется, я знаю, что это не новое изобретение. У романа эпиграф из "How it is" Сэмюэла Беккета, который написан в таком же стиле.

Еще наверное хотелось бы добавить, что освободить слово необходимо не только от знаков препинания, но и от иронии, вернуть возможность серьезного высказывания, серьезного прочтения. Можно называть это "модернизмом", но мне кажется это нечто большее, это задача почти духовного толка.

— Мне понравилась ваша метафора, которой можно охарактеризовать ваш роман: летающий отель с бесконечными полными цвета комнатами, где каждый миг распахиваются двери.

— Спасибо, думаю этот образ отчасти навеян книжкой Брайона Гайсина "Последний музей".

ИЗ РОМАНА "А А А"

не знаю кто это я не знаю что это за человек в котором я жил тогда и живу сейчас он как-то сам со временем изменяется и становится одновременно хуже и лучше но это не я и в зеркале тоже я на самом деле не узнаю кто это и вся эта комедия со времясвязыванием и идентичностью веселит неимоверно нет никакого я и уже тем более никакого его но есть что-то и это что-то надо как-то фиксировать кому надо ну мне наверное надо сомневаюсь что ему что-то надо вообще кроме самых банальных земных наслаждений гордости собой жалости к себе мертвые пахнут плохо но мне это нравится все это очень понятно и формализуемо любым психологом в папа-мама секте но вот есть непонятные совершенно вещи ты долго еще говорит черный человек Энкиду сейчас пять минут пара страниц я как раз только подошел к теме зачем это все и почему А А А ну что же да я не узнаю себя на детских фотокарточках но я всегда знал и гордился по-особенному как-то гордился что имя мое начинается с буквы А она стала альфой и абсолютом алогичной алчностью до абстракций ариентиром аомпасом аказующей атрелкой аа аайное анание а аокрытом аайне аекрете асего улица сезам откройся А аткройся атак аитуал А А А алембик бойня видение география дотянуться естественность жажда загадка изображение йотуна клекот летящих маска неведомого окна попытка раскрыть состояния тонких успений философская хина царский чертог шаманская щедрость эстетическое юродство ясности теперь ты закончил да я закончил веди меня черный человек Энкиду в подземные карты и территории как тогда оторвав в итоге не без усилий глаз от Елены я пошел за тобой так пойду и сейчас и пускай зеркальные створки сольются с реальностью пускай сон и явь станут едины пускай ничего не будет в рассказе твоем и моем в нашем рассказе кроме последней правды и вот мы двинулись с каждым шагом как будто по семь миров пересекая и вот остался за спиной свет и цветы и ветви и вот мы как две змеи вползаем в великое там и сначала это довольно душно и стиснуто неуютно и непривычно но с чего свобода и истина должны быть нам привычны ведь мы никогда не знали ничего подобного кроме как разве что в детстве на тех фотографиях я еще вижу вспоминаю тот звук разомкнутого мира где все возможно и все реально доверчивый этот взгляд бесконечная улица волшебного города и голоса вычерчивают под сводами свой шумерский мир не отвлекайся дорога здесь весьма узка и опасна хотя тебе она может представляться напротив слишком широкой я знаю и я иду мы идем некоторое время в молчании и я даже не знаю сколь глубока бездна по оба края тропинки но Энкиду черный человек он идет уверенно он уже был здесь раньше и он знает куда идти он поворачивается ко мне говорит тебя слишком много для моего рассказа мне придется тебя очистить я исчезну да ты исчезнешь но только в каком-то смысле ты всегда будешь со мной разве не так работает смерть не совсем но об этом я расскажу позже слушай теперь очень внимательно я буду говорить цвета а ты должен их представлять моментально чтобы они сменяли друг друга но добиться при этом плавности как если бы занавески из ткани колыхаясь мягко меняли цвет тебе следует добиться стабильного фона на внутреннем экране мысли слоистость вспышек в какой-то момент запустит этап перехода я слушаю тебя Энкиду и вот он говорит красный красный красный зеленый зеленый красный зеленый зеленый красный зеленый красный красный красный черный зеленый зеленый черный зеленый зеленый красный зеленый зеленый черный зеленый зеленый красный красный красный желтый желтый зеленый синий желтый зеленый синий желтый зеленый синий черный жуйманур белый красный жуйманур белый зеленый зеленый белый красный зеленый белый черный жуйманур белый синий жуйманур черный белый и черный и белый и черный и черный и черный и белый и черный и белый и синий и белый и жуйманур я думаю мы готовы

— Я знаю, что вы не хотите привлекать внимание к себе, но что-то автобиографическое в ваших текстах — например, в рассказе о трёх покойных друзьях — читатели обнаружат. Что нам следует знать о вас? Вы сообщаете, что покинули Россию в 2022 году. Ставим на этом точку?

— Я хотел бы не привлекать внимание к моей личности, просто потому что, когда личность писателя известна, она неизбежно оттягивает внимание от произведений. Я многократно встречал людей, которые не хотят читать Уильяма Берроуза или моего любимого Эзру Паунда из-за каких-то биографических фактов. У меня, как у всякого человека, биографические факты есть и разнообразные, но, мне кажется, всё это особого значения не имеет. Я жил в Москве и Петербурге, детство провёл в Ростове-на-Дону. С последним связан рассказ "Старый Джек, или Наблюдатель за птицами", который вдохновлён Арно Шмидтом. Конечно, в "А А А" есть автобиографический элемент, потому что в любом романе есть части автора. По большей части, это истории от людей, которые я слышал. Людей, многих из которых уже больше нет. Это такая книга мёртвых, в том числе запечатлевающая бардо определённого периода. Но этим она не исчерпывается, конечно, потому что хочется найти выход из времени. А как найти выход из времени, если ты прикован к своему биографическому скафандру? Наверное, я ещё скрываюсь в том числе и потому, что все еще есть какая-то надежда на выход.

— В тех ваших текстах, которые я прочитал, Россия занимает скромное место. А в списке любимых авторов, который мы обсудили, нет ни одного русского имени. И это явно не случайность.

— Это явно не случайность, но я не сказал бы, что я русофоб, или что русская культура мне совершенно не близка, или что я ощущаю себя амбассадором иностранной культуры. Просто в русской литературе, особенно той, которая происходит сейчас, минимум того, что меня интересует с художественной точки зрения, с философской точки зрения, мне просто неинтересно всё это читать. Мне кажется, я начал писать в том числе из-за того, чтобы было что читать.

— Вспоминаю разговор, который у меня недавно был с другим автором издательства, которое выпустило ваш роман "А А А" (Éditions Tourgueneff в Париже), Алексеем Воиновым. Он говорил, что воспринимает свою эмиграцию как возвращение домой. То есть для него в каком-то смысле родина была чужбиной. Тоже не в смысле русофобии, а в смысле культурных привязанностей. Думаю, что это можно отнести и к вам.

— Факт остаётся фактом. С момента, когда я сюда приехал, в 2022 году, я дописал сборник рассказов, написал с нуля ещё один сборник рассказов, сочинил роман и сделал какое-то невероятное количество нон-фикшн-текстов. То есть это самый плодотворный период в моей писательской жизни. Возможно, это из-за того, что эмиграция помещает тебя как бы в такую колбу, в которой приходится самому себя развлекать, самому над собой расти. К тому же в эмиграции, по крайней мере в моём случае, особо нечем заняться, кроме погружения в себя. Ну и, конечно, на расстоянии, когда спадает излучение родины, гораздо лучше получается рассмотреть прошлое, которое в ней случилось. И это прошлое как-то разобрать на палитру для красок.

— Вы же не только пишете, но и переводите? В романе есть любопытные размышления переводчика о многозначности слова "charge". Что вы перевели и собираетесь ли что-то переводить массивное, вроде романа Пинчона?

— Сейчас я занимаюсь переводами по мелочи. Для "Неприкосновенного запаса" перевёл несколько вещей, в первую очередь ранее неизвестный на русском языке текст Уильяма Морриса, лекцию "Как мы будем жить — тогда?", где "тогда" — это в светлом будущем, после уничтожения капитализма. То есть сейчас я в основном перевожу нон-фикшн. Но хотелось бы что-нибудь перевести, конечно, и художественное, хотя бы небольшое. Так, я предлагал издательству "Найти лесоруба" перевести Гайсина, вот эту вышеупомянутую книжечку "Последний музей". Не знаю, кому это нужно, но хочется попробовать, получится ли у меня передать "древнеегипетский акцент" двери, с которой разговаривает рассказчик.

— В комментарии к вашему роману есть библиография, и читатель обнаружит, какую серьезную работу вы проделали и сколько всего прочитали, чтобы написать главу, в которой описана история Уильяма Миллера и его секты.

— В этом отношении я действительно очень дисциплинирован. В другом моём романе, "Причалы", есть сцена на горе Монте-Верита, муниципалитет Аскона. Сцена в "Гран-Гиньоле" в Париже, про Эдварда Хоппера фрагменты биографические, про Фернандо Пессоа. Для каждой сцены, где это всё упоминается, я прочёл толстенную книгу в 400-500 страниц. То есть за этим стоит труд исследователя.

Сюжет про Уильяма Миллера я долгое время крутил, пытаясь понять, можно ли сделать отдельный текст про миллеритов, про "Великое разочарование", про то, как странно это связано с историей Елены Уайт и адвентистов, про то, как еще более странно это переплетено с историей бахаитов на другом конце света. Книгу я писать не стал, но эта история стала сюжетом первой части "А А А", и мне кажется, что это удивительный сюжет, который полон множества странных совпадений. Самое поразительное, что всё это правда.

— И это типичный фортеанский сюжет.

— Да.