Ссылки для упрощенного доступа

Не будет все по-прежнему


Брежнев на охоте, 1972

Как можно интерпретировать "победу" Брежнева в опросе Левада-центра

Новость о восстановлении мемориальной доски на доме, где жил Леонид Брежнев, конечно, никак не связана с результатами опроса Левада-центра о самом лучшем российском правителе XX века. Однако – по законам медиапространства – воссоздание доски воспринимается теперь едва ли не как ответ на "запросы трудящихся". И, следовательно, неизбежно встраивается в контекст кампании российских властей по отношению к наследию "видного деятеля Коммунистической партии и Советского государства". Если уж Дмитрий Песков осенью 2011 года в ответ на прямой вопрос заявил, что Владимиру Путину нечего бояться сравнений с Брежневым, поскольку тот "был для страны огромным плюсом" – логично было бы ожидать дальнейшего возвеличивания "дорогого Леонида Ильича", ныне обделенного увековечением памяти даже в сравнении с соратниками Андроповым и Косыгиным.

Вначале, однако, о тех, кого недолгий кавалер ордена "Победа" опередил в опросе. Многие писали, что второе и третье места вслед за Брежневым заняли Сталин и Николай Второй. На самом деле это не так – Сталин только на третьем месте с относительно высоким антирейтингом, а на втором – Ленин. Дело тут, мне кажется, не в ошибке в подсчетах, а в неких априорных ожиданиях от опроса. Ведь именно Сталин и Николай – пожалуй, наиболее идеологически "заряженные" фигуры в современных околоисторических дискуссиях, в том числе и инспирированных властями. Если "оправдание" Николая и вообще Российской империи – феномен еще времен перестройки и начала 90-х (сейчас, впрочем, акценты несколько сместились – как именно, можно оценить, проанализировав недавнее выступление патриарха Кирилла), то ползучая сталинизация началась относительно недавно. При этом на "сталинском направлении" Кремль вынужден действовать относительно осторожно, выпуская вперед себя Прохановых, Кургинянов и Стариковых и представляя оправдание Сталина как "голос общества", снизу, имея возможность сдать назад и ритуально осудить 37-й год.

В любом случае, речь идет о культивируемых мифах – соответственно, "России, которую мы потеряли" (обычно прославление империи ведется под лозунгом "Хватит нам революций" с поминанием сакрализованных слов Столыпина о великих потрясениях – кто их только не цитировал за последние 20 лет) и "страны, принятой с сохой и оставленной с атомной бомбой" (последний миф, к вящей радости неосталинистов, был недавно воплощен в форму "документального фильма" на НТВ.

Что же до Брежнева, то едва ли не все комментаторы интерпретируют его "победу" так: большинство населения стремится к спокойствию и порядку, которые ассоциируются с восемнадцатью годами его правления. К жизни без потрясений, с уверенностью в завтрашнем дне. Говорят и о ностальгии не по СССР как таковому, а по собственным детству или юности, прошедшим при Брежневе, и о свойстве памяти – забывать дурное и помнить хорошее. Также утверждается, что властям, создающим себе патерналистский имидж, выгодно поддерживать подобные настроения и непрямые параллели между действующим режимом и эпохой Брежнева. Отсюда – идеи о возвращении всяческих "норм ГТО" и "героев Труда", "почетные орлята", гипертрофированный культ Победы и осуждение "загнивающего Запада" с позиций "традиционной морали и нравственности" под знаменем культурного консерватизма.

Все это так – или почти так. Но при чем тут Брежнев? Он точно не воспринимается как герой (хотя у него и было пять золотых звезд) или как "эффективный менеджер" (если о ком из брежневского Политбюро и говорят в таком контексте – то о Косыгине, Устинове, Андропове, в конце концов). Ленин, Сталин, Ельцин, Хрущев – гораздо более "харизматичны" именно как политические лидеры, харизму же Брежнева создают разве что брови, ордена и особенности дикции. Иными словами – Брежнев не вождь, не тиран и не бунтарь. Он – "один из..." и на своем месте оказался почти случайно. В этом была его сила – но в этом и слабость: в том числе и поэтому культ брежневской личности, возникший в последние годы его правления, был нелеп и смешон.

Именно сочетание идеи "стабильности" с некой сомнительностью и даже анекдотичностью фигуры самого Брежнева – и есть ядро "брежневского мифа", культивируемого нынешними российскими властями. Мол, трудился Брежнев много – но не все делал правильно, можно лучше. Был государственник – зато вешал на себя ордена, а Путин скромный. Много говорил по делу – да по бумажке и жевал слова, а действующий президент все проговаривает четко и шутит не в бровь, а в глаз. Ну а уж про очереди и дефицит сам Бог велит вспомнить, если кто-то всерьез увлечется советской ностальгией и попытается обратить это оружие против нынеших властей. Брежнев со всей своей популярностью властям не опасен, никакой даже самой раскоммунистической оппозиции не придет в голову выйти на улицы с его портретом.

Поднимать такого, слабого, Брежнева на щит – одно удовольствие для пропагандистов. Однако эпоху Брежнева и место ее в истории российского общества можно интерпретировать совсем иначе.

Удачная шутка о генсеке как о "мелком политическом деятеле времен Аллы Пугачевой" оказалась исполненной глубокого смысла. Можно добавить – и эпохи Владимира Высоцкого и Булата Окуджавы, Юрия Трифонова и братьев Стругацких, наконец, Валерия Харламова и Льва Яшина. Это если не говорить о Гайдае с Рязановым, Штирлице с Томиным и Знаменским и Пахмутовой с Добронравовым. Или о журнале "Пионер" и букварях с портретами Володи Ульянова с кудрявой головой ("Ленин", занявший второе место в опросе "Левады" – это, конечно, Ленин брежневского букваря и октябрятской звездочки, "дедушка", а не вождь большевиков и автор "Материализма и эмпириокритицизма").

Речь идет о том, что брежневское время было, пожалуй, первым и, очевидно, последним в истории страны, когда "от Москвы до самых до окраин" возникла действительно общенациональная, действительно массовая и, что важно – как правило, качественная массовая культура. Оказавшая влияние на идентичность не только "масс", но во многом и элит. Принимавшая самые разнообразные формы – от более интеллектуально ориентированных постановок, публикаций и фильмов – до вполне "общенародных" кинокомедий и сериалов, не говоря уже о футболе или олимпиадах. Салат оливье и заливная рыба еще долго будут объединять – во всяком случае тех, кто родился и жил при Брежневе, – прочнее всех иных "скреп". В одних и тех же двухкомнатных квартирах в одно и то же время люди, получавшие почти одну и ту же зарплату, садились перед одними и теми же телевизорами и смотрели одни и те же программы. Читали одни и те же журналы, решали одни и те же кроссворды и ездили на одни и те же турбазы, где играли на гитарах одного и того же Визбора. Это, конечно, неизбежно упрощенный взгляд – но очевидно, что подобная картина по отношению к столь большому числу людей не была возможна ни при ком из брежневских конкурентов по опросу.

Но самое важное заключается в том, что, потребляя одну и ту же советскую массовую культуру, люди становились все менее одними и теми же, и все более – разными и непохожими. Да, не по воле коллективного Брежнева, и даже во многом вопреки ей, однако – объективно это было так. И сама эта культура – пусть подцензурная и несвободная – сыграла в этом не самую последнюю роль.

Брежнев, как руководитель партии и страны, не может не нести ответственности за все, совершенное в те годы, когда он был у власти. О "вегетарианстве" Хрущева и Брежнева по отношению к инакомыслящим и политической оппозиции, да и просто свободной гражданской активности, можно говорить разве что в сравнении с эпохой их предшественника. Однако логика истории развития российского общества – нарушенная 1917-м и последующими годами, однако не уничтоженная полностью – диктовала то, что случилось при Брежневе: он принял страну коммуналок, а оставил явное большинство ее населения в отдельных квартирах, с книжными шкафами с подписными изданиями классиков, а кое-кого и с "жигулями" и "москвичами". И если при том же Хрущеве пафос борьбы за светлое завтра требовал до смерти облучиться плутонием или сгореть в атмосфере Венеры, то при Брежневе бывшие "прогрессоры" задумались о совсем иных вещах – причем не только о югославских гарнитурах, дисках "Битлз" и пресловутых джинсах. И никакие ВЛКСМ, ВЦСПС и ОБХСС не могли этому помешать. Права Ирина Прохорова – частная жизнь, обособление от государства, переоценка ценностей – пусть без философского синтеза, на бытовом уровне – стали главными идеями десятков миллионов советских людей именно в послесталинское время, прежде всего при Брежневе. И при нем же – тоже впервые – жители страны научились отделять реальность программы "Время" и газеты "Правда" от того, что они видят за окном.

Иными словами, голос за Брежнева в опросе "Левады" – это совсем не обязательно голос "за Советский Союз" или "против великих потрясений", как то радостно, то огорченно интерпретируют комментаторы. Мессидж многих респондентов может быть совсем иным – частная жизнь важнее "идей", а государству (да-да, тому самому, "патерналистскому") хорошо бы оставить их в покое.

Возможные попытки превратить Путина в "Брежнева 2.0" обречены еще и потому, что общенациональной качественной массовой культуры в России больше нет. Нет даже пресловутых "России айфона" и "России шансона", России Фейсбука и России "Одноклассников". Есть множество разных Россий, в каждой из которых царят свои иерархии – или их отсутствие. И речь не только об интернете, переворачивающем иерархии в принципе, но даже о простой возможности выбора между Discovery и Animal Planet. Такая возможность тоже была осознана советскими людьми именно в 1960-70-е. В том числе и благодаря этому телевизоры нынешних жителей России сейчас способны поймать множество разных каналов. Эпоха Брежнева сыграла свою историческую роль. Попытки ее повторить антиисторичны.

Смотреть комментарии (90)

Форум закрыт, но Вы можете продолжить обсуждение на Facebook-странице Радио Свобода
 
XS
SM
MD
LG