Ссылки для упрощенного доступа

Архивный проект. Часть 71. Семен Франк, ч. 1

Слушая эту беседу Пятигорского, я вдруг понял, что именно объединяет предыдущую серию программ Алексадра Моисеевича о западных мыслителях прошлого столетия, от Унамуно до Фромма и Маркузе, и нынешнюю, о досоветской философии в России. Это, если так можно выразиться, поиск, нет, скорее, попытка сформулировать возможность некоего философского, квазирелигиозного «остатка», который неподвластен работе всеперерабатывающей машины европейского Ratio в том ее виде, как она сложилась в XIX веке. Иными словами, попытка ответить на вопрос, есть ли что-то, могущее противостоять воздействию того страшного прожектора, о котором писал Мандельштам в эссе «Девятнадцатый век»: «Своей бессонной мыслью, как огромным шалым прожектором, он раскатывал по черному небу истории; гигантскими световыми щупальцами шарил в пустоте времен; выхватывал из мрака тот или другой кусок, сжигал его ослепительным блеском исторических законов и равнодушно предоставлял ему снова окунуться в ничтожество, как будто ничего не случилось». До конца ли сжигается «выхваченный из мрака кусок»? Или что-то нетленно, не плавится? Назовем этот остаток очень осторожно – «внеположная ценность».

Раньше, когда прожектор бессонной мысли европейского позитивизма, рационализма и прогресса еще не шарил по пустоте времен, нетленным был Бог, и он был совсем не в остатке. Бог был условием познания, которое ограничивалось им же. Дальше начиналось иное, не то, чтобы непознаваемое – тут были споры, от тертулиановского «верую ибо абсурдно» до уверенной логики томизма, готовой объяснить все – нет, просто путешествие в небесные края происходило по иным путям и в иной компании. В XVII—XVIII столетиях домен Бога сильно обкарнали деисты, не трогая, впрочем, сам принцип, на котором основывается его владение, и только в следующем веке, том самом девятнадцатом, было объявлено, что Бога больше нет с нами. То ли он погиб в последней битве, подобно Одину, то ли отлучился по своим делам, но дела эти оказались столь хлопотливыми, что к обеду ждать его не стоит, то ли вообще Бог умер. Атеисты существовали давно, но их мессидж не доходил до массы образованных людей, которые могли бы воспринять сие как откровение и распространить его дальше. А вот после Ницше случилось именно это. Что, конечно, не означало полной атеизации широких масс населения, она происходила своим чередом – но все же под влиянием цайтгайста, сформированного главными чертами века индустрии, позитивистского знания, идеи прогресса. Флоберовский аптекарь Омэ – воплощение этой уже обывательской, не ницшеанско-элитистской уверенности в конце Бога. Новая философия, в том числе и «новая философия для чайников», массовый способ жизни и мышления оказался невероятно могущественным, но некоторых он не удовлетворил. Наиболее нервные и тонкие считали, что после завершения работы марксистской объяснятельной машины, фрейдистской, националистической, любого иного механизма, претендующего на универсальность, должно остаться что-то. Это что-то может быть «индивидуальным», «личностным», но непременно в то же самое время «общим». Собственно, перед нами эрзац триединого христианского Бога, который когда-то вложил в смертное, разложимое с помощью науки тело капсулу вечного времени, бессмертия, божественную душу.

Казалось бы, что тогда беспокоиться? Все про Бога и про душу прекрасно описано десятками тысяч авторов в последние две тысячи лет. Христианская (особенно католическая) теология разработана до малейших деталей; она настолько тонка и изощрена, что может позволить себе такие споры:
«— Итак, посмотрим, что можно извлечь из этой глоссы. Моисей, служитель бога… он всего лишь служитель, поймите это… Моисей благословляет обеими руками. Когда евреи поражают своих врагов, он повелевает поддерживать ему обе руки, — следовательно, он благословляет обеими руками. К тому же и в Евангелии сказано “imponite manus”, а не “manum” — “возложите руки”, а не “руку”.
— Возложите руки, — повторил кюре, делая соответствующий жест.
— А святому Петру, — продолжал иезуит, — наместниками коего являются папы, было сказано, напротив: “porrige digitos” — “простри персты”. Теперь понимаете?
— Конечно, — ответил Арамис, наслаждаясь беседой, — но это очень тонко.
— Персты! — повторил иезуит. — Святой Петр благословляет перстами. Следовательно, и папа тоже благословляет перстами. Сколькими же перстами он благословляет? Тремя: во имя отца, сына и святого духа.
Все перекрестились; д'Артаньян счел нужным последовать общему примеру.
— Папа — наместник святого Петра и воплощает в себе три божественные способности; остальные, ordines inferiores духовной иерархии, благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшие церковнослужители, как, например, наши дьяконы и ризничие, благословляют кропилами, изображающими бесконечное число благословляющих перстов. Такова тема в упрощенном виде. Argumentum omni denudatum ornamento. Я сделал бы из нее два таких тома, как этот, — добавил иезуит».
Александр Пятигорский в Праге. Фото Людмилы Пятигорской
Александр Пятигорский в Праге. Фото Людмилы Пятигорской
Читатель, конечно, узнал знаменитую сцену из «Трех мушкетеров», где Д'Артаньян с изумлением обнаруживает Арамиса, обсуждающим с хитроумным иезуитом и простодушным кюре свою будущую теологическую диссертацию. Именно на этих страницах советский человек мог не только без спешки и заглядывающих через плечо гэбэшных стукачей оценить отголоски ожесточенной полемики между иезуитами и янсенистами XVII века, он мог от души посмеяться над одним из самых забавных переводческих ляпов: «он зевал с опасностью вывихнуть челюсти». Если же серьезно, то сцена из романа Дюма-отца, как ни странно, помогает понять интенции, стоявшие за многими западными философскими системами последних ста пятидесяти лет. Не забудем, «Три мушкетера» сочинены в первой половине XIX столетия. Тогда, в эпоху становления современного «модерного» европейского мира с его базовой идеологией и философским обоснованием (оправданием, я бы даже сказал) самого себя, тончайшие – и когда-то имевшие очень серьезные последствия для Франции, ее политики и культуры – споры между последователями Янсения и его противниками (а отношение к янсенизму раскололо даже французскую элиту того времени) казались настолько абсурдными и нелепыми, что не только Д'Артаньян, даже тогдашние читатели опасались «вывихнуть челюсти». При этом все было как бы на своих местах – католическая церковь, папа, богословское наследие Янсения, трагедии его ученика Расина. Прекрасный город идей, с мощеными улицами, большими домами, продуманной планировкой по-прежнему стоял. Но был почти пуст.

Христианскую теологию можно сравнить с сетью прямых, удобных древнеримских дорог, отлично приспособленных для перемещения большого количества людей и грузов. Тем не менее, начиная с последней трети девятнадцатого столетия, самые тонкие и одаренные путешественники принялись спрыгивать с этих дорог и брести каждый сам по себе кривыми и довольно грязными тропками. Много за ними не последовало – тропки не для того. Но дезертирство лучших сказалось на исчезновении желания масс двигаться куда-то вообще. Почти все остались дома – читать в газетах и журналах сводки об индивидуальных турах к истине.

Все это выглядело – и выглядит – очень романтично, согласен. Только я бы уточнил – «позднеромантично». Идея гибели, ухода богов, смерти Бога, необходимости в одиночку изобретать мистический велосипед – все это принадлежит тому же миру, в котором сочинял оперы Вагнер, рисовал картины Беклин и практиковались в богоискательстве молодые русские экс-марксисты. Темпераментному Честертону пришлось даже посвятить свою жизнь апологии мощеных дорог и обустроенных городов католической веры, но его романтизм выдается не темой, а интонацией. Он не указывает на отличные возможности. Он пытается прельстить.

Русский «серебряный век» есть одна из национальных разновидностей «позднего романтизма»; впрочем, некоторые из его героев смогли перескочить и в высокий модернизм – и даже в авангард. Проблематика поиска неразложимого духовного остатка, внеположной ценности, за которым прячется тот же самый убитый Ницше Бог – главная черта того времени. В конце 1930-х, в страшном СССР Лидия Гинзбург, всю жизнь испытывавшая ментальную брезгливость к романтизму в любых проявлениях, записывает такой разговор:
«Входит И. Т. Сегодня это, пожалуй, самое подходящее. И. Т. человек умный, абстрактный и имеющий жизненную позицию. Скорее всего, разговор дойдет до вещей, занимающих меня сегодня.
И. Т.: — ...Ведь я психологией никогда вплотную не занимался... Есть еще один раздел философии, который я терпеть не могу, — это этика.
- По-видимому, вы неэтичный человек.
- Я — неэтичный человек.
- Но... если говорить всерьез... не стоите же вы за кустарное разрешение основных вопросов. Человек, в конце концов, может жить без гносеологии, но, не решив вопроса о ценности, он толком не может жить.
- Я именно стою за кустарное решение. Никакое другое решение в этом деле никогда не удавалось. Видите ли, я думаю, что есть три рода людей. У большинства последние ценности вообще не доходят до сознания...
- А! То, примерно, что я называю эмпирическим человеком.
- Я не гонюсь за тем, чтобы это назвать. Есть трансцендентные люди, которым необходимо, чтобы крайняя ценность лежала вовне...
- Вероятно, в широком смысле слова это люди религиозного мышления... то есть люди веры, хотя вовсе не обязательно, чтобы она была верой в бога... Ну и, конечно, имманентные люди...
- Нетрудно догадаться — раз есть трансцендентные. Имманентные люди как-то переживают ценность в себе.
- Именно — как-то...
- Заметьте, я не претендую на то, что имманентные люди выше трансцендентных.
- Боюсь, вы это подразумеваете. Но представьте себе — человек, нерелигиозный во всяческих значениях этого слова, но с повышенным переживанием ценности. И он неблагополучен. Ему все мерещится, что только безусловное упорядочивает людей и отдельному человеку объясняет, зачем он живет (раз есть то, что дает жизни свои законы) и зачем он умрет — раз есть нечто, что выше его жизни. Этого имманентного человека мучит произвольность его собственного душевного устройства.
- Значит, он не имманентный человек. Ему просто нужны внеположные ценности. - Нужны! Но если их нет...
- О, тогда ему плохо. Очень плохо!»
Исключительно точная классификация, которая имеет прямое отношение к героям обоих циклов бесед Пятигорского. «Эмпирические люди» его не интересуют – Пятигорский явно считает, что у них, даже если их профессия и называется «философ», философией не разжиться. Многие герои «европейского» цикла, такие как Камю, к примеру, – неплохие образчики «имманентных людей», однако чистота их имманентности несколько нарушается психическими реакциями, наплывом сферы «душевного» в чистые области сознания. То есть, происходит то, что Гинзбург как определяет «произвольность собственного душевного устройства», которая «мучит». Сама Лидия Гинзбург – чуть ли не лучший и главный пример имманентного человека двадцатого столетия.

Наконец, есть люди «трансцендентные» с их стремлением найти «крайние ценности» вовне. Здесь получается исключительно интересная и поучительная история. Отличные шоссе к таким ценностям проложены, но трансцендентные люди, будучи романтиками, предпочитают путешествовать в одиночку, петляя по тропинкам. Выбор хороший, только вот «кустарное разрешение вопросов» выглядит довольно жалко на фоне их «промышленного» разрешения. Трансцендентному человеку двадцатого века муторно, он, как и Д'Артаньян, зевает, когда при нем ведут тонкие схоластические беседы об отвлеченных материях. Да, ему нужны внеположные ценности, но именно такие, какие лично ему нужны, свои, персональные, приватные, удобные, по размеру. Проблема в том, что в готовом виде таковых не существует. Остается кустарное производство – и здесь трансцендентные изобретают велосипеды и принимаются подражать имманентным, которые с самого начала ни на какой ценностный ширпотреб не рассчитывали. Так трансцендентные романтики сталкиваются с имманентными классиками – и ведут разговоры, подобные тем, что цитирует Лидия Гинзбург.

Когда Пятигорский говорит о Семене Франке, который некоторыми своими идеями как бы встраивается в некий европейский экзистеницалистский контекст, то я так и вижу И.Т., беседующего с Л.Г. В сущности, в тот конкретный исторический период, в эпоху тошнотворных эмпириков, которых собственное безмыслие и жульническая идеология сделали квазитрансцендентными, они могли даже в чем-то сойтись – на время, чтобы потом разойтись навсегда. Перед нами два трагических типа двадцатого века: настоящий философ, идущий до конца, и романтик: «Человек не понимает, не приемлет, однако не возражает... Это установка бессвязной импрессионистической души, с подсознательным, с бессознательным, запутанной между прошлым и настоящим, между памятью и забвением и вовсе не уверенной в том, что она существует. Ей дано непосредственно лишь хаотическое, неизвестно кому принадлежащее чувство жизни; некая до безумия непонятная сущность, которую человек этот носит в себе, относительно которой вся его сознательная душевная жизнь — только недостоверное явление... При всей субъективности это сознание, в сущности, неиндивидуалистично, — оно не смеет уже удивляться собственной конечности. Оно, если хотите, не трагично, потому что смерть ему не противоречит». Вот видите, даже не трагично.
Александр Пятигорский. Философия в России - идеи и проблемы. Семен Франк, ч.1
пожалуйста, подождите

No media source currently available

0:00 0:14:50 0:00
Скачать медиафайл

Беседа Александра Моисеевича Пятигорского «Развитие теории познания Семена Франка» вышла в эфир Радио Свобода 9 августа 1978 года.

Проект «Свободный философ Пятигорский» готовится совместно с Фондом Александра Пятигорского. Благодарим руководство Фонда и лично Людмилу Пятигорскую за сотрудничество. Напоминаю, этот проект был бы невозможен без архивиста «Свободы» Ольги Широковой; она соавтор всего начинания. Бессменный редактор рубрики (и автор некоторых текстов) – Ольга Серебряная. Постоянная заглавная фотография рубрики сделана Петром Серебряным в лондонской квартире А.М. Пятигорского в 2006 году.

Все выпуски доступны здесь

ЕВРОПА ДЛЯ ГРАЖДАН

XS
SM
MD
LG