Ссылки для упрощенного доступа

Церковь и театр


Конкуренты или коллеги?

Яков Кротов: У нас в гостях - люди верующие, православные. Лев Алабин, актер, автор обширного очерка, анализирующего отношения Православной церкви и театра, в православных, прежде всего, странах: в Византии и в России. У нас в гостях также актер Павел Галич из Театра Ермоловой и актриса Лада Негруль.

Скажите, для вас вера была до театра или после? Или одновременно?

Лада Негруль: Верующей я была с детского сада. Крестилась в 19 лет. Практически это было едино.

Яков Кротов: То есть у вас изначально никакого конфликта между театральным призванием и верой не было?

Лада Негруль: Нет.

Павел Галич: Для меня вера началась, наверное, когда я первый раз увидел свод храма. Мне было лет 5. Священник завел меня в комнату и задавал вопросы, а я, наверное, не осознавал то, что отвечал на них. А сама вера пришла позже, уже в более сознательном возрасте.

Яков Кротов: И конфликта не было?

Павел Галич: С театром – нет.

Лев Алабин: У меня конфликт, конечно, был.

Яков Кротов: А вы крестились во взрослом возрасте?

Меня из ГИТИСа выгоняли за веру

Лев Алабин: В очень взрослом возрасте. Я рос в атеистическом обществе, и креститься – значило вступить в серьезный конфликт и с культурой, и с обществом, так что это было очень драматично. Меня и из ГИТИСа выгоняли за веру. Я писал о режиссере Эфросе (это религиозный режиссер, между прочим). Я у него в театре работал много лет и учился на его спектаклях писать критику. Я ему показывал, и он говорил: "Да я так и думаю…" И за эти статьи меня отчислили. Но жизнь мудрее всего. Оказалось, что на следующий год можно восстановиться, и меня восстановили, я продолжал учиться.

Яков Кротов: Можно ли сказать, что русский театр так же отличается от театра западного, зарубежного, как русское православие - от православия и христианства в целом: западного – греческого, болгарского и так далее?

Я считаю, что Шекспир – наш, русский драматург

Лев Алабин: Я бы не хотел сравнивать. Я считаю, что Шекспир – наш, русский драматург. Есть, конечно, различия. У нас больше глубокий театр переживания, у них больше театр представления. И особенно в фильмах это видно. Но все-таки это один европейский театр. Мы, бесспорно, одной культуры с Европой.

Яков Кротов: Мне кажется, существует довольно жесткий барьер между античностью, когда Церковь принимала каноны по отношению к актерам, и тем, что есть сегодня. Для этой программы я принимаю театр за эталон огромного типа искусства, к которому, как подвиды, опошленные и массовые, относятся Голливуд, кино, телевидение и даже радио. То есть театр – эталон, а все остальное – то же самое, только сильно разбавленное. Тот театр, который появился в XVI веке, появился внезапно, как некий творческий взрыв, между ним и средневековыми представлениями все-таки есть какая-то качественная творческая дистанция. Этот театр – средство общения, средство поиска истины. Это театр, действительно, на уровне "быть или не быть". Между тем, происходит страшное опошление, и человек залипает в кино и в телевидение, и какое уж там "быть или не быть"? Там откровенное псевдобытие! Это очень напоминает то, что происходит с Церковью. Это неизбежный процесс, или он обратим? Церковь, вера опошляются?

Верующей я была с детского сада

Лада Негруль: Когда она превращается в плохой театр без содержания, c одними декорациями, конечно, опошляется. (Слово "театр" для меня - светлое.)

Лада Негруль
Лада Негруль

А насчет конфликта веры и театра - мне кажется, что это недоразумение. Иерархи проклинали, говорили, что актеры, лицедеи – это грех, хоронили их за оградой. Они просто не знали сути актерской профессии. А теперь, после того, как Михаил Чехов, совершенно гениальный теоретик и практик, написал свою теорию, стало понятно, что эта профессия основывается на любви и сострадании, и это любой актер знает изнутри. Если ты будешь своему персонажу критиком, а не адвокатом, будешь его осуждать, а не любить, то у тебя просто ничего не получится. Такое же сопереживание вызывает эта профессия и в людях. Как считал отец Александр Мень, это очень хорошая профессия, и очень многие христиане – хорошие актеры. Я вообще не вижу здесь конфликта. Это историческое недоразумение, и уже пришло время с ним покончить.

Яков Кротов: Я скажу от лица Церкви, даже просто от себя, в порядке предположения. Это невроз. Священник подозревает, и я думаю, что это неплохо, - он о себе должен спрашивать: не актерствую ли я? Ведь опасность актерства очевидна для священника.

Лев Алабин: Да. И что вы отвечаете себе?

Яков Кротов: Я ничего не отвечаю. Я говорю: Господи, помилуй! Я не уверен, может ли человек отследить, когда он - нормальный актер в театре мира… "Весь мир – театр" – это родилось еще до Шекспира. А когда он актерствует… В чем разница?

Лев Алабин: Во внешних проявлениях?

Яков Кротов: Нет, в духовных, в душевных. Внешне, наверное, все одно – взмахнул кадилом и взмахнул. Но один раз взмахнул – ты священник перед Богом, а следующий взмах кадилом – и ты таракан в золотом облачении.

Лев Алабин
Лев Алабин

Лев Алабин: Совершенно верно! У актера бывает, что он на каком-то представлении выходит из образа, и остается только внешний рисунок: не может войти и все! То же самое и священник – если он сосредоточен на молитве, то не обращает внимания, что он делает руками, и так далее, он исходит из своего внутреннего состояния. Но когда начинается некая внешняя аффектация, конечно, он забывает и молитву, и о чем он говорит… Он думает о том, кто стоит справа, слева, как они себя ведут, как он воздел руки… Это всегда бывает – такой артистизм у священников.

Находясь на сцене, я не хочу надевать маску, прикидываться кем-то

Павел Галич: Находясь на сцене, я не хочу надевать маску, прикидываться кем-то. С того момента, когда я прочел пьесу, и мне дали определенного персонажа, я становлюсь этим персонажем. Может быть, это некое перевоплощение меня как артиста: я остаюсь самим собой, но принимаю обстоятельства, написанные автором, хочу донести их до зрителя, который должен из этого сделать какой-то вывод.

Яков Кротов: Неверующий человек не отрицает возможность веры, он утверждает невозможность ее проявления. Вера – дело интимное, внутреннее. Бог открылся Аврааму – чудно! Библия об этом говорит. Но когда Авраам на месте, где ему открылся Бог, ставит памятный знак, пирамидку из камней, это уже актерство, спектакль, он, в сущности, создает некую сцену. А потом Авраам идет и своим детям рассказывает о Боге. Разве он не актер в данном случае? Я хорошо помню первые впечатления о верующих людях, как они там собрались и молятся, и у меня была мысль: они же все актерствуют! То есть они прикидываются. Когда я сам стал верующим, это ощущение ушло, но сейчас оно все равно иногда появляется. Но я говорю себе: это невозможно – молиться, говорить о Боге, но это нужно! Это некоторое чудо. Но все равно это актерство, это театр. Откровение – это тоже театр.

Для меня вера началась, наверное, когда я первый раз увидел свод храма

Павел Галич: Но в чем тогда смысл, для чего все это? Тогда можно сказать, что все мы - актеры! И священник, который надевает рясу, прикидывается, что якобы верит, а на самом деле он, может быть, и не верит.

Яков Кротов: Нет, он верит. Мама, которая садится рядом с трехлетней дочкой и читает с ней "Отче наш", верует. А все-таки элемент актерства есть и здесь.

Лада Негруль: Как раз священник не должен быть актером. И вообще грех, с моей точки зрения, начинается там, где актерская профессия не на месте. Никто не должен играть: ни политики не должны быть лицедеями, ни священники. Вообще, играть в жизни, использовать актерский дар, дабы обманывать людей, это…

Яков Кротов: То есть "игра" и "обман" у вас - синонимы?

Лада Негруль: Если в жизни, то да. Вот мне все время говорят: "Разыграй! Ты что, не можешь разыграть кого-то?" Я говорю: "Ребята, это нехорошо, это нечестно! Я не могу использовать…" И я знаю случаи, когда было суровое наказание, просто талант отнимается за то, что человек актерствует в жизни.

Яков Кротов: Ну, если по Евангелию, талант отнимается за то, что его не используют! (смеются)

Лада Негруль: Нет, используют, но во зло!

Яков Кротов: Вот как вошла книга Хейзинги о человеке играющем, вошла мысль, что игра – это не обман, и если это жизнь человеческая, а не обезьянья, то она не может не быть игрой, потому что сам дух человека, дух культуры, дух языка противоестественен для животного, это явление сверхъестественного в мире. И поэтому, когда мы говорим – это тоже игра. И когда мы ходим на двух ногах – это игра. Но означает ли это, что это плохо? Почему тогда гложет совесть?

Лев Алабин: Я тоже считаю, что и театр, и театральность – это онтологические свойства бытия. Животные тоже играют.

Яков Кротов: И уход Льва Николаевича Толстого из Ясной Поляны – это такая игра, мне кажется. Это паломничество, и любое паломничество – это игра.

Лев Алабин: Я как раз думаю, что его уход – попытка освободиться от игры. Его упрекали, что он живет не так, как пишет, а он хотел жить так, как он писал, как считали правильным духоборы, Чертков.

И уход Льва Николаевича Толстого из Ясной Поляны – это такая игра

Яков Кротов: Честертон однажды написал, что хорошо сыграть китайца может только англичанин, если это британский театр. А китаец китайца сыграет плохо, потому что ему недостает какой-то дистанции. И когда Толстой хочет быть человеком, он должен стать ангелом! Человек становится человеком перед Богом. Мы обретаем режиссера. Тоже очень старый, из XVI века образ – Бог как режиссер. Вместо слова "провидение" скажи "режиссер" – и все станет намного понятнее. Но это означает, что есть разница – быть честным и быть буквалистом. Вот актер честен или нет?

Лада Негруль: Должен быть честен. И Чехов писал: "Мы надеваем маски, чтобы их снять".

Павел Галич: Надо всегда стараться быть самим собой - в жизни, на сцене…

Яков Кротов: А вы знаете, кто вы сам по себе?

Надо всегда стараться быть самим собой - в жизни, на сцене

Павел Галич: Я пытаюсь найти себя. В том и заключается, может быть, вся моя жизнь, чтобы ответить на этот вопрос: кто я есть на самом деле? Какой я правдивый, честный? Какой я лицемерный? Какой я в гневе? Как я отношусь к этому или к этому? Мне кажется, в этом заключается смысл. А профессия артиста помогает найти и себя тоже.

Яков Кротов: А помните фильм "Театр"? Он же ведь провозглашает довольно циничный и человеконенавистнический тезис, что актер – это пустота, он растрачивает себя, будучи актером. Я бы уже по одной этой причине не благословлял быть актером, если бы это было так. Если человек превращается во вместилище чужих идей и мыслей, если драматург для выражения своей идеи использует живого человека, то это нарушение главной заповеди Канта: другой не может быть средством. Вам не обидно, что вы - средство для другого?

Павел Галич: Для автора, который написал это?

Яков Кротов: Да.

Павел Галич
Павел Галич

Павел Галич: Нет, я так не думаю, потому что я вношу в это себя. И я полагаю, авторы только рады, если происходит сотворчество автора и артиста, который вносит самого себя. Автор написал, актер увидел, и если это совпало, это хорошо! Антон Павлович Чехов, например, очень много чего не принимал, когда видел, как в Художественном театре ставят постановки. И это часто не совпадает – то, что пишет автор, и то, что видит артист, но на то мы все и разные, у каждого своей взгляд и свое желание высказаться.

Лев Алабин: Актер самодостаточен, ему не нужен ни драматург, ни режиссер. Театр – это актер! Актер, бесспорно, главный в театре.

Павел Галич: Вы абсолютно правы. Знаете, как у нас говорят? Пришел режиссер, поставил спектакль, все мы хотим не репетиции. Наступает день премьеры, режиссер уходит за кулисы, ты выходишь на сцену, а там уже нет режиссера! И ты уже поплыл вперед, все зависит от тебя.

Лев Алабин: Режиссер должен умереть в актере, это лучше всего.

Павел Галич: Но не всегда так бывает.

Яков Кротов: Но это же почти богоборчество: прощай, режиссер, папа небесный, мы сами по себе…

Павел Галич: Когда я чего-то боюсь, я обращаюсь к Господу, прошу его о помощи. Но я понимаю, что многое зависит от меня самого.

Яков Кротов: То есть за зарплатой вы обращаетесь в театральную бухгалтерию. Но когда доходит до дела, деньги отдельно, а спектакль вы играете…

Павел Галич: Ну, перестаньте, нет! Это же все равно профессия, за которую я получаю какие-то деньги. Что-то же я должен кушать, правда?

Яков Кротов: Я к тому, за что вам платят. Для чего живет человек? Жизнь – это нам Бог заплатил за то, чтобы мы были. Тогда в какой момент наш талант отделяется от Бога? И в какой момент Он нам нужен? Только в моменты кризиса?

Лада Негруль: А я не понимаю, почему мы на сцене не можем быть с Богом?

Яков Кротов: Но вы же режиссера не пускаете на сцену.

Павел Галич: Нет, он поставил спектакль и удалился, и он может из-за кулис смотреть на это действо.

Яков Кротов: Как сказал старик Ницше: "Бог умер!"

Лада Негруль: Но вы говорили про Бога, а Паша говорил про обычного режиссера! (смеются)

Яков Кротов: А человек, молящийся наедине с собой, актерствует?

Театр – это актер! Актер, бесспорно, главный в театре

Лев Алабин: Я думаю, надо как следует воплотиться в молитву. Мне кажется, без этого молиться никак нельзя. Надо представить Христа, который умирает за тебя, а это уже значит, что ты актер. И в этом ничего плохого нет! Наоборот, это путь любого человека. Почитайте любых отцов Церкви, они говорят: "А представь, что за тебя умер Христос, - будешь ли ты грешить? Представляй себе это каждую минуту – Христа, умирающего на Голгофе. А что значит – представить? Это театр! Театрально все! Троица театральна. Они сидят на престоле и смотрят друг на друга. Общение – тоже театральная вещь. Есть Творец неба и земли, а «творец» – по-гречески "поэтос". В общем… мы в театре.

И я хотел бы еще добавить, что нашел у Иоанна Златоуста, моего вселенского учителя, афоризм, который приписывался театру "Глобус": "Весь мир – театр, все люди – актеры". Вот у него там есть продолжение: "А значит, они должны играть не по ролям, а по истине, чтобы потом заслужить достойную награду". То есть либо аплодисменты, либо их освищут и отправят в театральную яму. Вот я нашел это у Златоуста, я считал, что это открытие, и отправил в Шекспировское общество. Но они меня оттуда прогнали. Но вообще, они этого не знали. И Церковь меня не приняла.

Яков Кротов: А есть ли у вас потребность сыграть на площади?

Павел Галич: Почему нет?

Яков Кротов: А если не на площади, а в квартире, где никого больше нет?

Павел Галич: Пожалуйста!

Лев Алабин: Репетиции перед зеркалом?

Яков Кротов: Не обязательно.

Павел Галич: Беря роль, ты все равно проигрываешь, продумываешь какие-то моменты. Но без партнера это невозможно, нужны глаза, нужен живой человек. Актер – это же от слова "акт", "действие", то есть «совершающий действие» относительно другого персонажа или другого актера. Если я и проверяю что-то, то я все равно прошу близких, родственников, маму, жену посмотреть, оказывает ли это на них какое-то действие. Это же такая интересная штука! Как пинг-понг.

Историки убеждены, что Господь видел античный театр

Яков Кротов: В Евангелии Господь единственный раз употребляет греческое слово "лицедеи": "Горе вам, лицемеры, что вы молитесь на перекрестках, на распутье…" – и так далее. Мы знаем, что Назарет находился в трех километрах от Сифориса, городка, где жили только греки, евреи там появились позже, и там сохранился античный театр. Так что историки убеждены, что Господь видел античный театр, во всяком случае, снаружи. Интимная жизнь и жизнь актерская - в какой момент честность требует от нас выйти за пределы интимности? Вот сколько мужиков не хотят идти венчаться или хотя бы регистрироваться, потому что боятся, что уйдет любовь.

Павел Галич: Мы же свободные люди. Не надо бояться. «Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы, не бойтесь мора и глада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: "Я знаю, как надо!" Это слова моего деда.

Лев Алабин: Вот, допустим, схимники, они же никуда не ходят, сидят в кельях, ни с кем не общаются, может быть, письма пишут, а может быть, только с Богом общаются. И литургию совершают умственно.

Яков Кротов: Это напоминает новеллу Бальзака "Неведомый шедевр", где за лучшую картину признается та, которая создается без помощи красок, кисти и холста. И это говорят мне актеры…

Лада Негруль: Я этого не говорю! (смеются) Мы же - воплощенные существа, мы не просто духи, не просто души. Мы воплощены в теле, и в этой видимой мизансцене, будь она в храме или на сцене, все это выражается. И мы без этого не можем, поэтому ходим в храм. Но поиски такие есть. И есть направление – театр без зрителя. Например, Анатолий Васильев, замечательный, гениальный режиссер, очень небольшое значение придает мнению зрительного зала. То есть это уже театр с уклоном в мистическое действо, и там зритель вообще не нужен.

Яков Кротов: Это напоминает литургию, которую служит священник без прихожан.

Мы же свободные люди. Не надо бояться

Павел Галич: Я играл Хому в спектакле по Гоголю. Хома, когда находится в церкви, отмаливает панночку, сам с собой разговаривает: «Что мне делать, как мне быть?» Я прихожу в храм и тоже разговариваю с Господом. Я его спрашиваю: «Что мне делать, как мне быть?» Либо я прошу о помощи. Я знаю немного молитв, знаю "Отче наш", но во внутреннем диалоге я пытаюсь найти истину, ответ на какие-то вопросы, которые я задаю, в том числе, и Господу. Так же артист, который выходит на сцену, можно это честно делать и искренне спрашивать Его. Мне кажется, ответ на любой вопрос заключается в честности.

Яков Кротов: Вот был какой-то праздник, и на Красной площади происходило огромное театрализованное действо. И там был актер – такой красавец, он играет шеф-повара в телесериале "Кухня", такой милый комик. И вдруг он на этой трибуне у Собора Василия Блаженного с величественным лицом говорит что-то типа: "Русь святая, храни веру православную!" И мне делается то ли смешно, то ли страшно, потому что уж либо – либо.

Павел Галич: А почему он не может это совмещать?

Яков Кротов: А как в Евангелии сказано: не может из одного источника течь сладкая вода и горькая вода. И эта его речь воспринималась, как лицемерие, как работа на заказ.

Лев Алабин: Ну, значит, плохой актер.

Яков Кротов: А хороший актер лицемерил бы убедительно?

Лев Алабин: Конечно! И все бы поверили.

Лада Негруль: Лицемерил убедительно? Как это возможно? (смеются)

Яков Кротов: В этом и кошмар жизни, что возможно! Тебя могут обмануть. Тебя могут убедить, что тебя любят, но тебя не любят. Гитлер же обманул миллионы людей!

Лев Алабин: Да мы и себя сколько раз обманываем! Вот мы говорили о зрителе - нужен ли он спектаклю. А нужен ли литургии приход? Иногда зрители исчезают в театре, все это сливается в одно. Я это много раз ощущал на спектаклях, в частности, и у Васильева тоже. И у Ежи Гротовского зрителей не было, а была мистерия. Там были посторонние, но они не образовывали общий театр, у них там были действия. У них было всенощное бдение, а утром они шли встречать рассвет, как древние христиане. То есть такие мистериальные театры существуют и сейчас.

Зритель иногда пропадает, сливается с актером, с режиссером и с Богом, когда он стоит на литургии. Я бывал на таких литургиях, где даже зрителей не было, просто зеваки, посторонние. Там что-то совершается за вратами, они что-то говорят, а я - сам по себе.

Яков Кротов: Вы, актеры, легче различаете ложь между людьми в жизни, лучше, чем средний человек, улавливаете, когда другие фальшивят?

Павел Галич: Очень хороший вопрос…

Лада Негруль: Я думаю, что да. Это уже профессиональное: ты видишь, когда человек лжет. И против лжи актерство помогает. Чем талантливее актер, чем он более искренен, тем меньше лжи.

Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы, не бойтесь мора и глада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: "Я знаю, как надо!"

Павел Галич: Надо быть всегда искренним и честным! Я - человек наивный, мне даже говорят: "Паша, ты настолько добрый и наивный, что тебя просто вокруг пальца можно обвести". (смеется) Меня очень многие обманывают. Я верю людям, я привык доверять. Я не хочу, чтобы меня обманывали, но я не хочу думать о том, что меня обманывают. А как артисту – просто быть, и все.

Яков Кротов: Вы напомнили мне одного католического святого XVI века, он был семинарист, набожный, все время с книжками. И вдруг видят – он играет в волейбол. Все начали его поддевать: "Ха-ха, наш ханжа играет в волейбол! А если сейчас второе пришествие?" – "Ну, буду продолжать играть в волейбол". Так что, если во время спектакля случится второе пришествие, вы будете доигрывать. (смеются)

Павел Галич: А почему нет? Я занимаюсь своим любимым делом. У нас в театре один раз начался пожар во время спектакля, но мы продолжали играть! И мы быстро затушили пожар. Мне кажется, вообще сейчас, с современной публикой, с современной молодежью, все намного проще. Общество настолько опростилось! Люди перестали читать…

Яков Кротов: Это не упрощение, это одичание! И вы, актеры, должны нести свет, в традиции Островского.

Павел Галич: Да, согласен, и для этого артист должен быть очень образованным человеком. Он должен много читать, много чем интересоваться.

Лада Негруль: Хотя считается, что актер может быть дурачком. Но так не должно быть!

Павел Галич: Не надо артиста делать дураком. Надо быть любознательным. Сам Станиславский говорил о том, что нужны такие незамутненные актеры. А я учился у Евгения Борисовича Каменьковича, который сейчас возглавляет Театр Петра Наумовича Фоменко (художественный руководитель), и он говорил, когда мы учились на курсе: пока вы молодые, вы должны влезать везде и во все, что происходит. Вы должны все прочувствовать на себе, понять, чтобы потом вы могли этот накопленный к определенному возрасту багаж отдать людям, чтобы это было честно, чтобы вы ощутили это на своей шкуре.

Мы из большевизма переплыли в православный большевизм

Яков Кротов: Это напоминает отца Александра Меня, который объяснял, что он совершенно сознательно после школы пошел на биологический факультет, потому что хотел иметь нормальный жизненный опыт. И в семинарии он так и не учился очно. Но ведь мы сейчас живем в мире, где священник – это прежде всего формация, если использовать католический термин, то есть с младых ногтей сформировать человека, который будет пастырем, на все закаленным. Но ведь это же тогда мы готовим актера! Может быть, поэтому люди и не доверяют Церкви: они приходят и видят пастыря, который не был овцой, и они не могут себя доверить такому пастырю. Театр должен быть какой-то пастырской инициативой?

Лев Алабин: Да, вы знаете, именно Эфрос помог мне увидеть Бога не в Церкви, а в театре, в спектаклях Эфроса - у него было такое пространство Бога. Он так и замысливал спектакли, что Бог как бы присутствовал. Казалось бы, религиозный театр должен сейчас расцвести, а его нет!

Яков Кротов: Ну, штуки четыре расцветают в Москве. Я видел вывески: "Глас", или "Духовный глас"…

Лев Алабин: Я работал в театре "Глас" лет пять. Мне кажется, во всех названиях театра главное – театр. Можно называть его духовным, религиозным и так далее, но главное – театр. И когда "Глас" начинался во второй половине 80-х годов, в театре читали Евангелие и выходил священник с проповедью. Это был, конечно, фурор! Но это быстро прошло.

Яков Кротов: Может, лучше все же в церкви?

Лев Алабин: Одно другому не мешает. Там они читали и Гоголя, а потом и Евангелие. И театр становился церковью. Никто не расходился, к священнику подходили за благословением, спрашивали, когда можно креститься и так далее.

Яков Кротов: Ну, да, так и начиналось одичание.

Лев Алабин: Нет! Но сейчас этот прием не пройдет, мне кажется. А тогда это было такое театральное открытие.

Яков Кротов: Это было закрытие! Мы все этому радовались, но я тогда публично говорил, что это была радость с гнильцой. Мы были пронизаны «совковой», большевистской психологией и надеждой на то, что можно получить счастье оптом. Вот власть переложит кормило – и мы из большевизма переплывем в православие. А мы из большевизма переплыли в православный большевизм. Потому что сверху такие вещи не делаются. Мы зря радовались, что печатают Солженицына большими тиражами, потому что самиздат оказался надежнее.

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

Рекомендованое

XS
SM
MD
LG