Ссылки для упрощенного доступа

"Пражская весна" в рассказах политологов, журналистов, правозащитников (1998)


На улицах Праги 21 августа 1968. Фото Libor Hajsky (AFP)

Архивный проект "Радио Свобода на этой неделе 20 лет назад". Самое интересное и значительное из архива Радио Свобода двадцатилетней давности. Незавершенная история. Еще живые надежды. Могла ли Россия пойти другим путем?

Континент Европа. "Пражская весна" и оккупация войсками Варшавского договора Чехословакии глазами европейцев. Участники: Акилле Оккетто - последний лидер Итальянской коммунистической партии, Павел Литвинов - участник демонстрации на Красной площади 25 августа 1968, Семен Мирский - интервьюер чехословаков, оказавшихся в Германии в августе 1968, Владимир Лукин - российский политик, бывший в Праге во время августовских событий 1968, Ежи Редлих - польский историк и публицист, Владимир Ведрашко - журналист, специалист по Румынии. Автор и ведущий Джованни Бенси. Эфир 4 сентября 1998.

Джованни Бенси: Тридцатая годовщина вторжения войск Советского Союза и других стран Варшавского договора, кроме Румынии, в Чехословакию. Целью этой операции было подавление порыва к свободе, гуманизации коммунизма, связанного с именем Александра Дубчека, с крылатым выражением "Пражская весна". Не станем тут восстанавливать хронику тех дней - в предыдущих передачах было рассказано, как развивались события, которые, в конце концов, привели к вторжению.

Эти события не были изолированными. 68 год - год бунта во всей Европе, да и за ее пределами. Протест против Вьетнамской войны в США, студенческое восстание в мае во Франции, тут же перехлестнувшееся и на другие страны старого континента - в Германию, Италию, скандинавские государства. Хотя на первый взгляд это может показаться парадоксальным, но Пражская весна 1968 года вписывается в то же движение, что и французский май.

Парадокс заключается в том, что студенческие движения на Западе проходили под лозунгами марксистского типа, а в Чехословакии люди стремились освободиться от марксизма, по крайней мере, от его догматического варианта, который утвердился в Советском Союзе. Однако за ширмой этого противопоставления, и на Западе, и на Востоке речь шла об обновлении общества, о нахождении новых, не проторенных путей развития. Кроме того, Пражская весна и западный студенческий бунт повлияли друг на друга. В некоторых западно-европейских странах существовали сильные коммунистические партии, такие как французская, итальянская и испанская. Они традиционно ориентировались на Советский Союз, вследствие чего в 1968 году они не смогли играть ведущую роль в протесте студентов, несмотря на марксистскую ориентацию значительной части этого протеста. Пражская весна заставила западно-европейских коммунистов пересмотреть свою идеологию и свою политику, решительно перейти на позиции так называемого "еврокоммунизма".

Меньше всего веяния "социализма с человеческим лицом" затронули компартию Франции, которая и по сей день сохраняет старое название и во многом придерживается старой идеологии, лишь с теми изменениями, которые не могут не быть внесены в свете новой мировой ситуации. Испанская компартия распалась на разные группировки и фактически перестала существовать как самостоятельная сила. Итальянская же проделала длительный и мучительный процесс преобразования.

В момент вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию во главе партии в качестве генерального секретаря находился ныне покойный Луиджи Лонго. Прямо не осудив решение советского руководства, он все-таки отмежевался от него в документе, который был поддержан всем партийным правлением, то есть политбюро. Последовал период, после бесцветного руководства Алесандро Натты, когда во главе итальянской компартии сменялись Энрико Берлингуэр, Акилле Оккетто и теперь - Массимо Д’Алемо. Они все сделали кое-какие шаги в сторону демократизации партийной линии. Партия приняла новые названия. Сначала "Демократическая партия левых сил", а потом просто "Левые демократы". Из партийного символа исчезли серп и молот, идеология и программа приблизились к социал-демократическим. Теперь левые демократы составляют ядро правительственной коалиции, управляющей Италией при премьер-министре Романо Проди. Значительная часть этих перемен произошла в бытность генеральным секретарем ИКП Акилле Оккетто. Я обратился к нему с вопросом: какую роль сыграл опыт Пражской весны, опыт Александра Дубчека в демократической эволюции итальянской компартии?

Акилле Оккетто: Я считаю, что этот опыт сыграл очень важную роль. Несомненно, это был первый крупный разрыв с гегемонией Советского Союза, первый случай, когда была осознана необходимость еще больше отделять итальянский коммунизм от советского. Я считаю также, что независимая позиция итальянских коммунистов оказала большое встречное влияние и на Дубчека.

"...независимая позиция итальянских коммунистов оказала большое влияние и на Дубчека"

Джованни Бенси: Знали ли вы лично Дубчека? Какое мнение сложилось у вас об этом человеке, пытавшемся изменить природу коммунизма?

Акилле Оккетто: Дубчек был моим личным другом, я его неоднократно встречал и точно знаю, что он сильно испытывал на себе как фактор, обуславливающий его решения, интеллектуальный опыт итальянских левых сил.

Джованни Бенси: Считаете ли вы, что и сегодняшняя партия итальянских "Левых демократов" - это партия, которая произросла из Коммунистической партии, но перестала быть коммунистической, в какой-то мере является детищем Пражской весны?

Акилле Оккетто: Говорить о детище, вероятно, преувеличение, но, несомненно, Пражская весна была одним из основных этапов нашего опыта, включая личный опыт каждого из нас.

Акилле Оккетто. Фото Massimo Percossi/ANSA
Акилле Оккетто. Фото Massimo Percossi/ANSA

Джованни Бенси: Как раз о личном опыте. Вы тогда, в момент вторжения, были членом руководства итальянской компартии, главой которой вы стали впоследствии. Как вы пережили в 1968 году вторжение в Чехословакию? Какое впечатление оно произвело на вас не только в политической плоскости, но и в личном, психологическом плане?

Акилле Оккетто: Это был всеохватывающий опыт. Тогда я был очень ангажирован как в области студенческого бунта, так и на фронте международного коммунизма. Я следил с большими симпатиями за Пражской весной, и когда произошло вторжение в конце августа, я пережил это как рану, нанесенную не только нашей политике, но и нашей крови и плоти. Я всецело поддержал резолюцию правления, то есть политбюро, - тогда я уже был его членом, - предложенную генеральным секретарем Лонго, санкционировавшую отмежевание от Советского Союза. С этого момента вся моя политическая деятельность, хотя и постепенными шагами, была направлена на поиски новых путей для итальянских левых сил, вплоть до решения положить конец существованию Коммунистической партии и основать "Демократическую партию левых сил".

Джованни Бенси: Вы сказали о вашей личной дружбе с ныне покойным Александром Дубчеком. Можете ли вы дать синтетическое историческое суждение о фигуре Дубчека?

Акилле Оккетто: Дубчек, несомненно, был великим новатором, он сделал первые шаги. Я думаю, что ошибочно забывать тех, кто делает первые шаги, которые, как правило, самые трудные и самые мучительные.

Джованни Бенси: А что происходило, между тем, в Советском Союзе? Власти, под руководством Леонида Брежнева, отдали приказ о вторжении в Чехословакию, пользуясь в качестве предлога письмом, направленным в Москву рядом лидеров-догматиков чехословацкой компартии. Но среди населения СССР очень немногие посмели протестовать против этого решения.

В результате коммунистической дезинформации огромное большинство населения и не знало, что происходит в братской стране, вдруг ставшей не столь братской. Все-таки горстка людей вышла на Красную площадь в знак солидарности с чехословацким народом - Наталья Горбаневская, Павел Литвинов и другие, которые впоследствии, после преследований со стороны КГБ, уехали в эмиграцию. Один из демонстрантов того времени, Павел Литвинов, за свой подвиг провел более пяти лет в ссылке в Читинской области, работал на шахтах, и в конце 1973 года был выслан за границу. Ныне он проживает в США. Павел Михайлович, когда вы устроили вашу демонстрацию в Москве против оккупации Чехословакии, что вы знали тогда о том, что происходило в этой стране? Ведь советская печать давала необъективную информацию, говорила о контрреволюции и подобных делах. Откуда вы черпали ваши сведения?

"...горстка людей вышла на Красную площадь в знак солидарности с чехословацким народом..."

Павел Литвинов: Тут было довольно много разных источников. Во-первых, мы умели уже читать, у нас был опыт читать советские газеты, и мы понимали, что кроется за словами. Это был общий источник для очень многих людей. Кроме того, мы слушали западное радио, в основном, "Голос Америки", "Би-Би-Си", "Немецкую волну", иногда – "Свободу", но ее было очень трудно из-за глушилок слушать. Это был второй источник. Но самое замечательное было, что продолжали еще по инерции в этот период доставлять чехословацкие газеты коммунистические, в которых в это время писалось очень откровенно. И три будущих участника нашей демонстрации - Лариса Богораз, Константин Бабицкий и Наталья Горбаневская - профессиональные ученые-слависты и переводчики, и они просто читали и переводили все, что было, так что мы были очень хорошо информированы.

Джованни Бенси: Как вы организовали вашу демонстрацию на Красной площади? Кому принадлежала инициатива?

Павел Литвинов: Дело в том, что уже существовало в течение года движение за права человека в Советском Союзе, оно не было никакой организацией, но были люди, которые принимали активное участие в распространении самиздата, подписании писем протеста против арестов писателей, ученых и художников, организовывали помощь политзаключенным в лагерях, началась публикация главного бюллетеня защиты прав человека – "Хроники текущих событий". То есть уже была какая-то группа. Некоторые имена, как мое, в то время были хорошо известны, многие другие не были известны, но был такой круг, в котором люди встречались, разговаривали. Не было никаких формальных лидеров, но были люди, которых уважали и которые ощущались как лидеры. Среди них была Лариса Богораз, я, Петя Якир. И мы все время встречались, обменивались мнениями. Для нас Чехословакия, как до этого Польша, была неким примером и надеждой, мы все время следили, что происходит, потому что мы знали про чехословацкие перемены, про чехословацкую "весну", и у нас было ощущение, что если вдруг ее не раздавят, тогда это будет примером того, что может случиться в нашей стране. Мы не то что были наивны, но Чехословакия для нас была колоссальным примером и надеждой. Поэтому люди говорили за месяц-два до демонстрации: "Ну, если они введут войска в Чехословакию, то мы должны все выходить на улицу".

Павел Литвинов. Фото Михаила Соколова/ Радио Свобода
Павел Литвинов. Фото Михаила Соколова/ Радио Свобода

Это не значит, что все, кто так говорили, выходили, но это было в воздухе. Поэтому когда это произошло, 21 августа, мы с женой Майей остались ночевать у Ларисы Богораз, утром позвонил Петя Якир и сказал, что все радиостанции заглушили, что ввели войска в Чехословакию. И у нас было полное взаимопонимание, что мы должны что-то делать. И в этот день был суд над одним из наших правозащитников – Марченко, многие видели друг друга, и мы уже говорили, что в следующее воскресенье, наверное, выйдем на демонстрацию. И дальше вот эти несколько дней ходила какая-то информация. Мы не хотели никого приглашать, каждый выходил сам за себя. Наверное, если бы я старался организовать, вышло бы 30-40 человек. Но не было ощущения, что нужна массовость, каждый чувствовал, что я - лично, Лариса Богораз - лично, лично Костя Бабицкий, мы должны прийти. Многих, кто мог бы выйти, не было в это время в Москве, потому что это был август.

Джованни Бенси: Сколько точно было участников демонстрации? И вот вы развернули там какие-то лозунги. Какие лозунги вы несли и в каком виде, как это было сделано?

Павел Литвинов: Несколько лозунгов было написано. Часть была написана Ларисой Богораз, Костей Бабицким, Наташей Горбаневской. Они были довольно примитивно написаны - просто на белых кусках материи примитивной краской. Костя Бабицкий, поскольку он специалист по славянским языкам, написал по-чешски "Да здравствует свободная независимая Чехословакия!" Рабочий Владимир Дремлюга принес лозунг, где на одной стороне было написано "Долой оккупацию!", а на другой стороне - "Свободу Дубчеку!", поскольку мы знали, что Дубчек был арестован. А у меня был лозунг "За вашу и нашу свободу!" Это был тост, который Герцен произносил вместе с польскими друзьями за 120 лет до этого в Англии – они пили под этот тост за свободу Польши. Это была для нас историческая перекличка времен, потому что Герцену было стыдно за то, что Россия подавила польское восстание в то время.

"...у меня был лозунг "За вашу и нашу свободу!" Это был тост, который Герцен произносил вместе с польскими друзьями"

Джованни Бенси: Но что случилось, когда стало ясно, что ваше присутствие на Красной площади - это демонстрация протеста? Когда появились сотрудники милиции или КГБ? Сразу или прошло какое-то время?

Павел Литвинов: Дело в том, что большинство из нас были в это время очень активными диссидентами, за нами практически следовали вплотную, поэтому я видел за мной слежку еще в метро и знал, что за мной идет человек. Они более или менее знали, они, может быть, не знали, во сколько и как мы собираемся это сделать, но слухи о демонстрации, безусловно, были и КГБ настолько плотно за нами следил. А была перекличка, люди обсуждали по телефону, кто-то хотел, кто-то говорил, что не надо, это ошибка, глупость. Слухи ходили достаточно плотно. И они за нами следили. Но поскольку было принято решение заранее, что этим надо воспользоваться, чтобы нас арестовать, в последнюю минуту, когда мы подошли к Лобному месту, вдруг вся слежка исчезла.

А Красная площадь была в то время практически пустая, и когда мы сели на тротуар возле Лобного места и развернули лозунги, в этот момент рядом с нами никого почти не было. Но как только мы сели, вдруг от Мавзолея и от кремлевской стены побежали люди к нам, мужчины и женщины, человек пять-шесть - мы сразу увидели, что они синхронно начали бежать в нашем направлении. Это было запланировано. Когда они приближались к нам, мы уже слышали их крики - "хулиганы!" То есть они уже готовили общественное мнение. Когда они подбежали к нам, мы сидели уже, собралось человек пятнадцать-двадцать случайных туристов, и еще у нас было несколько друзей, которых мы попросили с нами прийти, которые не участвовали в демонстрации, но были свидетелями - поскольку мы ожидали, что придется защищаться, то было важно, чтобы они там были. Там была моя жена, несколько друзей и родственников, которые стояли и смотрели.

Павел Литвинов (справа) и Виктор Файнберг на Днях памяти Натальи Горбаневской во Вроцлаве. Фото Михаила Соколова/Радио Свобода
Павел Литвинов (справа) и Виктор Файнберг на Днях памяти Натальи Горбаневской во Вроцлаве. Фото Михаила Соколова/Радио Свобода

Джованни Бенси: После этого что произошло? Вас отвели в Лефортово, на Лубянку?

Павел Литвинов: Эта группа, которая побежала к нам, они начали нас бить какими-то сумками, портфелями, набитыми, вероятно, книгами. Некоторые считали, что камнями, но я считаю, что, скорее, книгами. Виктору Файнбергу выбили зубы. Были там антисемитские выкрики – "жиды", "антисоветчики" и прочее. Потом они подогнали две машины, сунули нас в них и повезли в отделение милиции недалеко, на Пушкинской улице. Там нас продержали несколько часов, сняли первый допрос, после допроса нас повезли каждого в наши квартиры и произвели обыск. И уже очень поздно ночью привезли в Лефортовскую тюрьму. Это все происходило между 12 часами дня и 2 часами ночи, когда я был уже в Лефортово.

Джованни Бенси: А сейчас вопрос, скорее, теоретический. Считали ли вы, что идеи Александра Дубчека и Пражской весны могут иметь значение и для брежневской России? Была ли тогда возможной "московская весна" вместо пражской?

Павел Литвинов: Она была маловероятна, конечно, потому что чехословацкая культура была совершенно иная, но были люди, которые симпатизировали внутри партии и мы них надеялись. Мы не знали, конечно, о Горбачёве, но вот совершенно ясно, что он был под влиянием этих идей, в какой-то степени. Разумеется, сам Брежнев и вся эта банда вокруг него, эти люди не могли перемениться, но надежда минимальная, что какое-то влияние это окажет, была. Конечно, мы не думали, что это может так же произойти.

Джованни Бенси: Когда тридцать лет тому назад произошла интервенция войск Варшавского договора в Чехословакию, эта страна была уже в значительной мере либерализованной. Именно подавление этой либерализации и было целью вооруженного вмешательства. Либерализация означала, между прочим, что граждане Чехословакии тогда могли свободнее ездить за границу, чем жители Советского Союза и большинства других коммунистических стран. Так случилось, что вторжение так называемых "братских армий" застало многих чехов и словаков за пределами их страны - было лето, они проводили отпуск в Западной Европе. Узнав о вторжении, многие хотели вернуться домой, посмотреть, что происходит, позаботиться о родных и близких, оставшихся на родине, но пограничные переезды между Чехословакией - с одной стороны, Германией и Австрией - с другой, были закрыты, никто не мог въехать и выехать. Интересно тут послушать свидетельство долголетнего корреспондента Радио Свобода Семена Мирского, который тогда побывал среди желавших вернуться домой чехов и словаков в западногерманском пограничном городе Фюрт-им-Вальде.

"... как в эти дни может кто-то себя назвать русским, ведь русским быть стыдно..."

Семен, вы одним из первых корреспондентов оказались на границе между тогдашней Западной Германией и только что оккупированной Чехословакией. Конечно, граница была закрыта, и были люди в Чехословакии, которые выехали и не могли вернуться. Каково было впечатление? Что говорили люди, с которыми вы впервые встретились на границе?

Семен Мирский: Джованни, если дозволено будет несколько личных воспоминаний, то дело обстояло так. 20 августа 1968 года я прилетел в Мюнхен из Лондона, где тогда работал в лондонском бюро Радио Свобода. Прилетел я в Мюнхен поздно, приехал в гостиницу и лег спать. И вдруг в моем номере ни свет ни заря звонит телефон. На проводе - отдел новостей: "Срочно приезжай на станцию, советские войска сегодня ночью вошли в Чехословакию". Я, разумеется, тут же приехал. Встречает меня Лев Андреевич Корнейчук, он был тогда начальником отдела новостей, и говорит: "Сема, вы хоть в Мюнхене проездом, но мы нашли вам применение. Есть в Баварии такой город Фюрт-им-Вальд, он находится на чешской границе, и вот "Агентство новостей" сообщает, что в этом Фюрте много чехословацких туристов, которые ехали домой через Германию, а домой их сейчас не впускают, пишут, что на границе сейчас даже советские станки стоят. Езжайте, поговорите с этими чехами и словаками, возьмите интервью. Я, разумеется, поехал.

Семен Мирский
Семен Мирский

Чехословацких туристов действительно много. Граница действительно закрыта. Из бесчисленных разговоров, которые мне довелось вести с гражданами Чехословакии 21 и 22 августа 1968 года, мне особо запомнились два, и я, если можно, их расскажу. Мужчина лет 25, пражанин, без конца повторял: "Нас предали! Нас предали!" "Почему?" - спрашиваю. А он в ответ в микрофон: "Если прошлой ночью, как только стало известно об интервенции, ракеты НАТО не полетели на Москву, то это значит, что нас предали". "Ракеты на Москву?!" - спрашиваю в изумлении. - Но ведь это была бы третья мировая война, причем, атомная - конец света!" А молодой человек отвечает: "А конец света и так наступил". Это один, причем навсегда врезавшийся в мою память, разговор.

И как будто для того, чтобы уравновесить, восстановить чувство меры и реальности в той совершенно нереальной ситуации, встает передо мной облик пожилой уже женщины, помнившей фашистскую оккупацию и Вторую мировую войну. В отличие от молодого человека, уверенного в том, что 21 августа 1968 года наступил конец света, эта женщина в какой-то момент нашего разговора улыбнулась, что меня совершенно поразило, и сказала: "Вы знаете, на этом коммунисты - и советские, и наши - сломают себе шею. Я много пожила на свете и много чего видела". И вот теперь, тридцать лет спустя, вспоминая те дни в городишке Фюрт-им-Вальд, я помню, прежде всего, горящие глаза этого человека, для которого конец света наступил, и мудрую и усталую улыбку женщины, которая оказалась исторически права – действительно, на том, что произошло 21 августа 1968 года, и советские, и чешские коммунисты сломали себе шею.

Джованни Бенси: У вас было впечатление, что люди информированы о том, что происходило в их стране?

Семен Мирский: Разумеется, нет. Отсутствие информации в те дни было самым тяжелым и неожиданным моментом. Казалось бы множество газет, радио, телевидение, но люди знали о том, что творится в Чехословакии в те дни поразительно мало. И это может удивить. И здесь я должен сказать, что, конечно, Радио Свобода, и особенно Радио Свободная Европа, вещавшая на Чехословакию и на другие страны Восточной Европы в те дни, пережили свой звездный час. И надо сказать, что были извлечены уроки из интервенции в Венгрию в 1956 году, и на этот раз западные радиостанции оказались на высоте положения - не было намека, не было разговоров о том, чтобы призывать граждан Чехословакии к активному вооруженному восстанию, что обернулось бы, конечно, страшным кровопролитием.

"Радио Свобода, и особенно Радио Свободная Европа, вещавшая на Чехословакию и на другие страны Восточной Европы в те дни, пережили свой звездный час"

Джованни Бенси: Кончено, эти радиостанции, и вы тоже, как корреспондент, и Радио Свобода пытались успокоить людей, призвать их к благоразумию.

Семен Мирский: Разумеется. Тем более, что так же поступили и наиболее дальновидные лидеры тогдашней Чехословакии. И вот у меня перед глазами заявление тогдашнего председателя Национального собрания Йозефа Смрковского, который в обращении к народу сказал: "Учитывая ситуацию в мире, наша страна не имеет никаких реальных гарантий и никакой надежды, кроме нашего разума и нашего единства". Я убежден, что население Чехословакии тридцать лет назад прекрасно поняло, что имел в виду Йозеф Смрковский. Пассивное сопротивление – да, и, как мы знаем, оно оказалось на редкость эффективным, но о том, чтобы призывать людей браться за оружие не могло быть и речи.

Джованни Бенси: Но вы говорили с этими людьми. В их словах, в человеческом плане, каково было их отношение к "русским", как называли советские войска? У вас создалось впечатление, что люди осуждали оккупацию, конечно, по политическим причинам, или в отзывах этих людей были и признаки ненависти к восточным пришельцам?

Семен Мирский: Было, разумеется, и то, и другое. Вот молодой человек, о котором я говорил, он, конечно, пылал ненавистью к Советскому Союзу, к России и к русским, потому что все, разумеется, бросалось в один котел. Такие настроения были, и я слышал фразу - "вообще, как в эти дни может кто-то себя назвать русским, ведь русским быть стыдно". Но, скажем, та же женщина, которую я цитировал, она, подчеркиваю, была старше, она была в Праге и в дни германской оккупации, и в дни боев за освобождение Праги, и у нее, конечно, были совершенно другие ориентиры и совершенно иная точка отсчета. Она понимала, что русские как русские здесь ни при чем, что виновата не нация, а виновата идеология и система, конец которой она предвидела и, я повторяю, оказалась права.

Джованни Бенси: В 1968 году в Праге находился советский человек, который не был диссидентом и потом сделал карьеру совсем другого порядка. Это Владимир Лукин, ныне депутат Государственной думы и председатель "Комиссии по международным делам". Тогда, в 1968 году, он работал в редакции журнала "Проблемы мира и социализма" в Праге, координационного органа коммунистических партий со всех концов света. Лукину довелось присутствовать на первомайской демонстрации в Праге в разгаре политической весны. Его поразила непринужденность, с которой граждане общались с руководителями-реформаторами, в том числе и с новоизбранным президентом республики Людвиком Свободой.

Владимир Лукин: Вспоминаю демонстрацию 1 мая. Дубчек, Смрковский, вся эта компания стояла, шли демонстранты. Больше поражало то, что не было никакой… У нас же Мавзолей далеко, солдаты отделяют их от людей, которые идут огромной стеной, а там - деревянные настилочки и идут люди. Какие-то ветераны подходят к Свободе, говорят: "Слушай, что-то мы тебя давно не видели". Идут чекисты и кричат: "Проходите, ребята, ветераны, а то сзади уже давят". Они говорят: "Да не мешай! Мы давно не виделись. Дай поговорить с человеком". Потом бросают конфетки, Дубчек ловит. "Да это не тебе, это Свободе передай". В такой обстановке проходило мероприятие. Очень приятно.

"У нас же Мавзолей далеко, солдаты отделяют их от людей, которые идут огромной стеной, а там - деревянные настилочки и идут люди. Какие-то ветераны подходят к Свободе, говорят: "Слушай, что-то мы тебя давно не видели""

Джованни Бенси: В оккупации Чехословакии в 1968 году, кроме Советского Союза, участвовали и другие страны тогдашнего Варшавского договора, за исключением Румынии. Одной из таких стран была Польша, в которой тоже потом развивалось движение за реформы, аналогичное "Пражской весне", движение, которое впоследствии, в 80-е годы, породило независимый профсоюз "Солидарность", нанесший смертельный удар по коммунизму. С какими чувствами Польша участвовала во вторжении в Чехословакию и как она продолжила ее дело, рассказывает из Варшавы Ежи Редлих.

Ежи Редлих: "Воинский долг вынуждал нас выполнять задачу, но душа у нас к этому делу не лежала", - так говорит десятки лет спустя полковник Ян Кинешемский, в августе 1968 года командовавший бронетанковой ротой Войска Польского, которое участвовало в нашествии войск Варшавского договора на Чехословакию. Высказывания нескольких десятков польских офицеров, участвовавших в этом позорном вторжении, собраны в книге Леха Ковальского, озаглавленной "Шифр - "Дунай"". Вышедшая недавно книга дает довольно обширный материал для размышлений. Автор старается выяснить, была ли польская армия вынуждена участвовать в нашествии. Офицеры дают понять, что отказаться было невозможно, но они делали все для того, чтобы не было кровопролития ни у польских солдат, ни среди населения Чехословакии.

Чем выше чин рассказывавшего, тем больше его стремление обелить себя. Например, тогдашний начальник штаба Войска Польского, позже министр обороны, генерал-полковник Флориан Сивицкий утверждает, что он противился попыткам прямо подчинить польские подразделения советским командирам. 26 тысяч польских солдат, как утверждает Сивицкий, подчинялись только его приказам, которые сводились к тому, чтобы поляки не слишком рьяно исполняли роль захватчиков. Пожилой генерал-полковник явно хочет себя оправдать. А между тем известно, что именно он был главным доверенным и послушным лицом советского командования во время вторжения в Чехословакию.

Интересно замечание полковника Хенрика Новачека относительно решения властей Чехословакии не сопротивляться войскам интервентов. "Чехи вели себя замечательно, - говорит полковник Новачек, - они захватили врасплох особенно советскую сторону, свели на нет ее подготовку к повальной расправе с чехословацкой оппозицией. Русские остались, вероятно, довольными, если бы они могли немного подраться с чехами, и если бы им удалось запятнать кровью руки солдат других армий Варшавского договора".

Раскрытые недавно документы проливают новый свет на личность тогдашнего первого секретаря Польской объединённой рабочей партии Владислава Гомулки и на его поведение в период вторжения в Чехословакию. Гомулка в свое время стал героем польского кризиса в октябре 1956 года. Когда Польше угрожала советская интервенция, он, репрессированный в сталинское время за право-националистский уклон, возглавил Коммунистическую партию и сумел убедить советских руководителей, что Польша хотя и пойдет по своему пути, однако не изменит идеалам коммунизма и дружбе с Советским Союзом. За патриотическую позицию он снискал себе популярность и признательность польского народа. Ну, со временем его возненавидели как приверженца тесной коммунистической догмы. Проявилось это особенно в период "Пражской весны", когда он настаивал на военном вмешательстве так называемых "братских стран". На совещании руководителей партии в период интервенции он так обосновывал необходимость оккупации: "Чехословакия фактически оказалась вне Варшавского договора. У нас есть только территория Чехословакии, но у нас нет ни большинства ее народа, ни партии, ни армии. Фактически там разгулялась контрреволюция, которая угрожает распространиться на ГДР, на Польшу и другие наши страны. Поэтому нельзя преждевременно выводить наши войска из Чехословакии".

Пример Чехословакии 1968 года через 12 лет стал уроком в решении польского кризиса 1980 года. Так считает известный польский историк профессор Анджей Пачковский. "Этот чехословацкий урок внимательно изучался и в Москве, и в Варшаве. Коммунистические руководители помнили о том, что для сохранения строя военная интервенция извне оказывается безрезультатной, если она не находит политической поддержки внутри страны. По-видимому, поэтому и не предпринималось вмешательство войск Варшавского договора против контрреволюционной "Солидарности"".

Подобного мнения придерживается и выдающийся польский ученый-политолог, профессор Оксфордского университета Лешек Колаковский. Он говорит: "В 1980 и 1981 году, когда в Польше укреплялась "Солидарность", Советы не решились на интервенцию, помнив урок "Пражской весны". Тогда они уже не могли себе позволить военное вмешательство как по внутренним, так и по международным причинам".

Джованни Бенси: В 1968 году только одна страна Варшавского договора не участвовала в оккупации Чехословакии – Румыния. И это несмотря на то, что в Бухаресте царил диктатор Николае Чаушеску, впоследствии, в конце 1980-х годов, сметенный волной народного гнева. По жестокости режим Чаушеску в несколько раз превышал режим Брежнева в Советском Союзе. Почему самая крутая диктатура в составе Варшавского договора не захотела участвовать в укрощении чехословацких еретиков? Из Москвы – журналист, специалист по Румынии Владимир Ведрашко.

Владимир Ведрашко: У румынской позиции относительно вторжения в Чехословакию давняя история. Николае Чаушеску неспроста пошел против Советского Союза. Это было логичным продолжением политического курса, взятого ранее. Резкое изменение позиции румынского руководства к Варшавскому договору и, прежде всего, к Советскому Союзу произошло в канун XXII съезда КПСС в октябре 1961 года.

Руководителю румынской делегации, которая отправлялась в Москву на съезд, стало известно, что с кремлевской трибуны Никита Хрущев собирается выступить с осуждением албанских лидеров. Румыны дали понять Хрущеву, что ни к какому осуждению кого бы то ни было они присоединяться не будут, каждая страна суверенна и дело ее народа выносить оценку своему собственному руководству. Это вызвало недовольство Хрущева, и он не стал встречаться с румынской делегацией в дни проведения съезда. Вероятно, такой ход подстегнул румынских руководителей все более явственно заявлять о своей самостоятельности, противиться всякому вмешательству извне. Фраза о неприятии какого-либо вмешательства извне прочно укоренилась в румынском политическом лексиконе именно с тех пор, с начала 1960-х, и исчезла из него только с падением режима Чаушеску в конце 1980-х.

"...все речи о независимости и суверенитете Румынии широко распространялись бухарестской пропагандой с целью укрепления авторитарного режима коммунистической верхушки"

Конечно, все речи о независимости и суверенитете Румынии широко распространялись бухарестской пропагандой с целью укрепления авторитарного режима коммунистической верхушки. При этом любому было ясно, что под фактором возможного внешнего вмешательства подразумевалась Москва. В июле 1966 года в Бухаресте состоялось заседание политического консультативного комитета государств Варшавского договора. Советскую делегацию возглавлял Брежнев, румынскую - Чаушеску. Румыны на той встрече всячески подчеркивали необходимость уважать суверенитет друг друга и не вмешиваться во внутренние дела. Тогда же была принята и "Декларация об укреплении мира и безопасности в Европе", в которой особо подчеркивалась необходимость развития добрососедских отношении между всеми европейскими странами. За основу брался принцип мирного сосуществования государств с различным общественным строем.

Тогда все участники бухарестского совещания решительно осудили вооруженную интервенцию американцев во Вьетнаме. А тем временем, однако, Варшавский договор последовательно проводил одни крупные военные маневры за другими. Было очевидно, что войска готовятся для крупномасштабных действий. И все это вызывало растущую тревогу и в румынском руководстве, и в румынском обществе. Страна переживала в те годы относительное благополучие и стабильность, режим Чаушеску набирал политические очки, и для полного триумфа не хватало только какой-нибудь крупной демонстрации своей независимости от Большого Брата.

И вот этот час настал, по свидетельству прессы тех лет. Румыния бушевала от негодования, когда советские войска вошли в Чехословакию, а на митинге в Бухаресте, где выступил Чаушеску, интервенция войск Варшавского договора была подвергнута беспрецедентно острому осуждению. Раздавались даже заверения весьма известных деятелей о том, что если СССР точно так же расправится социализмом в Румынии, то граждане встанут с оружием на его защиту и будут отстреливаться до последнего патрона. Кончено, сегодня все это видится как политическая и психологическая паранойя. Но вот что я прочитал в недавно изданной в Москва книге Анатолия Добрынина, бывшего посла СССР в США. 23 августа 1968 года, когда Добрынин встречался с госсекретарем Дином Раском, тот неожиданно спросил его: "Не стоит ли сейчас на очереди Румыния?" Почему возник этот вопрос у шефа американской дипломатии? Достоверного ответа пока нет. Имеется лишь немного материалов и свидетельств, подтверждающих, что по крайней мере теоретические планы вторжения в Румынию существовали, однако, не берусь утверждать это категорично. История Восточного блока еще требует внимательного изучения, многие документы еще только ожидают своих исследователей.

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

Рекомендованое

XS
SM
MD
LG