Ссылки для упрощенного доступа

Путешествие с пустым сердцем. Транскрипция "Чевенгура"


Андрей Платонов

Архив А.П. Платонова. Книга 2. Описание рукописи романа "Чевенгур". Динамическая транскрипция / издание подготовили Е.В. Антонова, Н.В. Корниенко, Е.А. Папкова. – М.: ИМЛИ РАН, 2019

Когда единственный роман Андрея Платонова опубликовали – а произошло это через 20 лет после его смерти и не на родине, а в Европе, зато сразу на трех языках, – одним из самых внимательных читателей был Пьер Паоло Пазолини, искавший и находивший связи русского романа с итальянским кино. Он сравнил сцены романа с облаками, что появляются ниоткуда и исчезают в никуда, по прихоти ветра замирают или несутся (сам Пазолини тоже задумывался о символическом значении облаков – его короткометражный фильм из жизни балаганных кукол называется "Что такое облака?"); так и в "Чевенгуре" автор может уложить целый год в одно предложение, а может пространно описывать незначительный диалог. Пазолини писал о монтажной технике Платонова, возможно, и не зная увлечения писателя кинематографом. Платонов почти сразу же сделал сценарий по "Епифанским шлюзам", а одна его работа с трудом, но добралась до советских экранов ("Песчаная учительница").

Обратил внимание Пазолини и на нечеткость повествования: Начинается неудавшаяся книга, состоящая из повторяющих друг друга эскизов, где ничто не доведено до конца: ни донкихотская деятельность Копенкина, ни роль Саши как идеолога-ленинца, ни роли каждого из символических персонажей, встречи с которыми образуют цепь приключений. Чтобы объяснить эту справедливую критику, нужно кратко изложить историю написания и публикации "Чевенгура".

Современного Мольера никогда бы на сцене не поставили, а Щедрина не напечатали

9–10 июля 1927 г. Платонов пишет жене о возможности подписания с "Молодой гвардией" договора на издание романа в 15 листов. Сохранилось письмо Платонову, написанное покровительствовавшим ему издателем Г.З. Литвиным-Молотовым, главным редактором "Молодой гвардии". Письмо примерно датируется осенью 1927 г., в нем Литвин-Молотов подробно разбирает прочитанную им первую треть новой повести Платонова "Строители страны", в которой действуют персонажи будущего "Чевенгура". Литвин-Молотов приходит к выводу о невозможности публикации этого сочинения: Обычное землеустройство в революционные дни и борьба против нищеты за восстановление хозяйства – это обычное революционное дело выставлено как попытка в срок построить социализм, и с такими комментариями от автора и от лица действующих героев, что в результате их создается лишь одно впечатление: люди беспомощно барахтаются в несбыточных идеях, мечтаниях и делах, в то время, когда надо бороться за человеческий образ жизни, что идея построения социализма – больная идея, что где-где, а в России социализм никогда не будет построен, ибо в такой отсталой стране и думать его построить нельзя. Литвин-Молотов полагал необходимым уничтожить такое впечатление и переделать сочинение в свете партийных решений Сталина и его сторонников о строительстве социализма в одной стране. И Платонов начал редактировать роман, фрагменты которого стали появляться в советской печати в 1928 г. Самым крупным была повесть "Происхождение мастера" (начало "Чевенгура"). Полностью роман издать было невозможно по цензурным соображениям, особенно после такой рецензии Сталина на повесть "Впрок": К сведению редакции "Красная новь". Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту. Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им "впрок". Да и сам Платонов всегда понимал невозможность публичной критической сатиры в советской культуре: Наша эпоха страшно нуждается в двух талантах: типа Мольера и Салтыкова-Щедрина. Но замечательно то, что если бы они появились, то современного Мольера никогда бы на сцене не поставили, а Щедрина не напечатали. Когда я читаю эти строки 1927 г., в которых Платонов предсказывает будущее творчество Булгакова, то мне хочется думать, что Василий Петрович, деверь Агапёнова и невольный соавтор его "Тетюшинской гомозы", это Платонов в той же степени, что и Агапёнов – Борис Пильняк. В итоге "Чевенгур" стал "эмигрантом", в нашей стране вышел только в годы перестройки, а публикация ранней его редакции – "Строителей страны" (увеличивающей текст "Чевенгура" на четверть) растянулась на двадцать лет и произошла благодаря усилиям исследователей Платонова – Н. Корниенко и В. Вьюгина.

Мария Кашинцева с сыном
Мария Кашинцева с сыном

Помимо советской цензуры роман Платонова подвергся и цензуре семейной. Первоначальная редакция ("Строители страны") содержала историю любовного романа Платонова с женой – Марией Кашинцевой (1903–1983), которая прямо заявляла на полях рукописи, что всё это есть в письмах ко мне. О биографической подоплеке романа свидетельствует и автор: Пишу о нашей любви. Я просто отдираю корки с сердца и разглядываю его, чтобы записать, как оно мучатся. Настоящий писатель это жертва и экспериментатор в одном лице (письмо жене, 3.7.1927). Почти одновременно с романом Платонов попытался сделать из своей переписки столь же драматичную беллетристику (незавершенная повесть 1927 г. "Однажды любившие"). В молодости Мария Кашинцева небезуспешно играла роль роковой женщины. Петербургская девушка, ставшая в силу революционных русских реалий воронежской студенткой, одновременно влюбила в себя женатого красного командира Леонида Александрова (последнее известное его письмо датировано мартом 1922), зав. подотделом искусства губисполкома и театрального деятеля Георгия Малюченко и самого Платонова. Сохранилась записка Платонова Малюченко: Жорж! Я остаюсь. Не протестуй! Я выясню всё и за тебя и за себя. Мне больше нестерпимо. Разрубим узел сразу, чем без конца томиться (1921). Отношение М.А. к своим любовникам было вполне хладнокровным: Ваше чувство не ко мне, а к кому-то другому. Меня же вы совсем не можете любить, потому что я не такая, какою вы идеализируете, и еще – вы любите меня тогда, когда есть луна, или ночь, или вечер – когда обстановка развивает ваши романические инстинкты (М. Кашинцева – А. Платонову, 1921). В 1922 г. Мария родила от Платонова сына (крестным отцом его стал Малюченко), но официальный советский брак согласилась оформить лишь 20 лет спустя.

Женщина охотнее любит мужчину, оборудованного свершенными делами

В известной всем редакции "Чевенгура" есть второстепенный женский персонаж – слободская девочка Соня Мандрова, в которую был влюблен Александр Дванов. В первоначальной редакции романа "Строители страны" Софья Александровна Крашенина, тонкая филигранная красавица, была не только сельской учительницей в Волошине, как и М. Кашинцева, но и покорительницей сердец: Паек учительницы собирался подворно, но учить детей советскому добру крестьяне не посылали и школа была не нужна; мужики заподозрили еще, что учительница их хлебом кормит карогоды своих любовников. В этом мужском хороводе кружатся не только отважный фантазер Александр Дванов (прототип Платонов) и рыцарь-расточитель, он же бережный пахарь Копенкин (прототип Л. Александров), но и выброшенные Платоновым из "Чевенгура" интеллектуальный фокусник Геннадий (прототип Малюченко) и обладатель работающего разума молодой Гратов (тоже Платонов).

В ненависти пролетариата к буржуазии есть ненависть женщины к кухне

Александр Дванов отправляется строить социализм в отдаленных поселениях, потому что знал, что женщина охотнее любит мужчину, оборудованного свершенными делами. У руки любимой можно только уничтожать любовь, а делать ее следует вдалеке от нее – например, в унылых растерянных полях. Геннадий любит ее всю целиком, как революцию, вместе с плохим платьем, грязью под ногтями от занятий хозяйством, с испорченным зубом во рту и вместе с ее сочувствием революции и надеждой на нее. Гратов воображает любовь как теорию сопротивления живого материала. Он считал, долго ли продержится его сердце, все сжимаемое гайкой тоски. Любовников Софьи объединяет не только предмет поклонения, но и обреченность чувств: Любящий как человек на другом берегу реки: кричит, чтобы его взяли, но на этом берегу нет паромщика. Они предполагают, что Софья нечаянно для себя может полюбить недостойного, потому что и ей присущ любовный фатализм: Я не хочу искать любви, я хочу с ней встретиться нечаянно. Софья любит всех, даже дальнего друга с берегов Ильменя, и никого в особенности, потому что любая женщина хочет иметь всех мужчин, а в одного влюбляется только от отчаяния и невозможности. Все эти сюжетные и чувственные коллизии делают романный текст более понятным, тогда как любой читатель обычной редакции "Чевенгура" удивится московской метаморфозе Сони. Комсомолка и чистильщица машин на Трехгорной фабрике похожа на стойкое растение, способное родить разве что цветок, и без долгих сомнений отдается на кладбище новому знакомцу Сербинову. Для Софьи Крашениной из "Строителей страны" это куда более логичное поведение.

Андрей Платонов с семьей
Андрей Платонов с семьей

Сократив до минимума в "Чевенгуре" роль Софьи, Платонов лишился, возможно, краеугольной аллегории своего произведения – сопоставления женщины и революции: Женщина создает на свете мечту, а мужчина ее исполняет. В социализме тоже есть какая-то высота женщины: превратить производительные силы в автомат без человека, но для него, а самим освободиться и вырваться из этой чадной кухни мира. В ненависти пролетариата к буржуазии есть ненависть женщины к кухне. Но когда исполняешь мечту женщины, то женщину некогда ласкать, и она тебя забывает. – Так и должно быть… На конце любви и революции лежит открытый гроб, а не жалованье (диалог Дванова и Копенкина в "Строителях страны").

Со своей стороны, и мужчины романа сознательно подменяют любовь к женщине любовью к революции: Социализм потребует неимоверных усилий и добавочных сил от человека. Где же взять эти добавочные силы? Ясно – в любви: то, что человек отдавал молодости, любимой и семье – теперь потребовала революция себе. Человек должен нынче заплатить за продолжение жизни чувством любви, но потом эта плата возвратится социализмом и всемирной дружбой (диалог Гратова и Геннадия в "Строителях страны").

Россия нашла себе мужа – пожилого и обстоятельного Ленина

Итак, с одной стороны, люди теряют свинцовую тяжесть имущества и тормозящую тоску любви – их уносит поток революции. С другой стороны, Россия в революции искала себе мужа. Она отвергла гимназиста Керенского, как незрелого в половом отношении, и как будто нашла себе мужа – пожилого и обстоятельного Ленина. Был и иной вариант, что Россия останется девицей, то есть вольной анархией.

Взаимосвязь любви и революции актуализировала жизнь без секса, о чем Платонов писал в неизданном при жизни "Эфирном тракте": Девственность женщин и мужчин стала социальной моралью, и литература того времени создала образцы нового человека, которому незнаком брак, но присуще высшее напряжение любви, утоляемое, однако, не сожительством, а либо научным творчеством, либо социальным зодчеством. Очевидно, что возникнет проблема продолжения рода человеческого, которую герои Платонова – Гратов и Дванов думали разрешить покорением природы: Тогда мертвые будут воскрешены – не из необходимости, а для доказательства творческой силы и вечной памяти человечества. Понимать это "воскрешение мертвых", вероятно, следует символически. Герои Платонова участвовали в жестокой гражданской бойне: Матросы не жалели никакой материальной ценности – жгли печку в августовскую ночь, выкидывали недоеденное мясо большими кусками, стреляли в ночные тени на полях – и может там падал безымянный человек – и по всякому хотели скрытно, бессознательно отомстить людям и миру за близкую утрату собственной жизни. Один матрос стрелял из нагана по светящимся окнам встреченных железнодорожных будок. Современник Платонова, живший по ту сторону океана Уильям Фолкнер писал не только о жителях Йокнапатофы. Целый ряд его произведений посвящен ветеранам Великой войны, которых он называл "мертвецами". Все эти мертвые старые пилоты не чураются свободных отношений, и например, в романе "Пилон" действует странная семья странствующих авиаторов в составе двух мужей и одной жены, что сравнимо с сексуальной практикой персонажей Платонова.

Андрей Платонов с семьей
Андрей Платонов с семьей

Но это было дальней перспективой, а близкая реальность страны полнокровия оказывалась иной. Платонов осудил социалистическую утопию донского города Солнца – Чевенгура: От едкой свежести воздуха и противостояния солнца на тот город можно смотреть только сквозь слезы. Его устрашает и прямая демократия чевенгурцев: ежедневные собрания для усложнения общей жизни; и чтобы хоть одна девка всегда голосовала напротив; а поскольку вопросы решаются большинством, то когда-нибудь неграмотные постановят отучить грамотных от букв – для всеобщего равенства. Чевенгурский совет – пародия на дилемму любви и революции Софьи и ее любовников: он заседает в церкви, по окончании мужчины по согласию ласкают в алтаре Клабздюшку – свою коллегу (в поздней версии Платонов поменял имя чевенгурской партактивистки на более благозвучную Клавдюшку).

В ранней же редакции романа Платонов шел еще дальше в своей критике, говоря не о частном случае безумного Чевенгура, но о большевистской политике в целом:

Будущий мир будет сделан все-таки кувалдой, а не песней и не красотой

Большевики устроили народу предвоспитательный понос, чтобы тело не нервничало и не сопротивлялось под лезвием революции.

Прогресс движется на ржаном зерне, надо искать способов обнищания, увеличения несчастий человека; бедствие – вот единственный воспитатель.

Гораздо выгоднее и прочнее владеть людьми, чем временным и неживым имуществом.

Результаты проведения этой губительной доктрины наблюдает уже в начале 1920-х гг. появляющийся ближе к концу романа член железной и оптимистической партии Сербинов: Многие русские люди с усердной охотой занимались тем, что уничтожали в себе способности и дарования жизни: одни пили водку, другие сидели с полумертвым умом среди дюжины своих детей, третьи уходили в поле и там что-то тщетно воображали своей фантазией.

Будущий мир будет сделан все-таки кувалдой, а не песней и не красотой

В первоначальной версии романа Платонов придумал замечательный мотив с культурой Ренессанса: Близко шумело море, спускалась усталая птица ночи, Данте шел в горах и ждал, когда с конца света начнется поход солнца над круглым лабиринтом ада. Он ждал Беатриче на каменном мосту, выстроенном по чертежу да Винчи, чтобы освежить свое сердце от адового чада. Беатриче не выходила или ее заласкал муж, или она мертва. У нее есть муж, у Данте жена: эти спутники назначены обрезать крылья, чтоб человек не обратился в летящий дух и в ничто, а рос прочно в почве.
Беатриче он любил как крест на своей могиле, где рано улеглись его великие надежды. Беатриче ищет нового бога для лучшего сотворения мира,
или мужчину, одаренного как бог. Данте знал про скорбь Беатриче и ночью чертил на своей груди царапины ногтем в знак своего убожества и злого бессилия.

Очевидно, что образы Данте и Беатриче должны были помочь выстроить параллель "Новой жизни" в романе Платонова. Но и эта идея была подвергнута уничижительной критике и со стороны жены, и со стороны цензуры:

Кончилась жизнь – началась ржавая вечность!

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG