Ссылки для упрощенного доступа

Брюки Лимонова и другие образы-стимулы художника Яна Гинзбурга


Ян Гинзбург
Ян Гинзбург

Художник Ян Тамкович в 2017 году взял псевдоним Ян Гинзбург в честь забытого гения нонконформистского искусства Иосифа Гинзбурга.

Ян Гинзбург находит в истории искусства – преимущественно советского – то, о чем многие забыли, придает новые измерения крупным феноменам, изучает биографии иллюстраторов детской литературы, Анатолия Зверева и Эдуарда Лимонова.

В последнее время Гинзбург работает в технике коллажа, а недавно в Москве в галерее ISSMag прошла выставка "Швейно-пишущий Эд. Пролог" – первая часть его проекта работы с архивами Лимонова.

Художник рассказал Радио Свобода о своем методе.

– Начнем с твоего псевдонима. Как произошло знакомство с художником Иосифом Гинзбургом? Как ты узнал о нем и где его встретил? Что это был за человек? И почему он стал интересен тебе как куратору?

– Впервые я увидел комплект рисунков Гинзбурга в сквоте на Милютинском переулке и попросил познакомить меня с автором. Он жил не так, как все: фактически был бездомным, скитался по московским сквотам вот уже более 13 лет. Поэтому встречались мы на улице, в парках, общались, рисовали. Осенью я поселил его в коммуналке, он был очень рад тому, что мог наконец спокойно работать и что у него появилась крыша над головой. Быт Иосифа был крайне непритязателен: один комплект одежды, пачка тетрадей и альбомов. Он рисовал примерно 60 рисунков в день; это было слепым рисованием. Затем он читал и там же в книгах оставлял рисунки.

Иосиф Гинзбург в квартире Элеоноры Белевской, 1993
Иосиф Гинзбург в квартире Элеоноры Белевской, 1993
Художники, которые его знали и помнили, считали, что он давно умер

Общение с Гинзбургом было сложным. Иосифу нужен был постоянный уход – сказывался возраст и разного рода психологические проблемы. Тогда я помогал ему всем, чем мог. Впоследствии я узнал, что он один из немногих последователей Лианозовской группы и Оскара Рабина. Мы встречались с Рабиным в Париже, и он рассказал, что в начале 70-х Иосиф сам нашел его в Москве, пришел на Черкизовскую и просто позвонил в дверь – без предупреждения. Гинзбурга взяли на квартирную выставку – там он показывал геометрическую абстракцию. Их общение оборвалось после того, как Рабин уехал в Париж и его лишили гражданства. Но на рисунки Иосифа Оскар живо реагировал: говорил, что это продолжение автоматического письма в стиле Евгения Кропивницкого.

Лианозовскую группу иногда называют проклятой. Жизнь Гинзбурга – последователя Рабина – была очень тяжелой, в основном из-за принудительного лечения в психбольнице и жизни в подъездах. Многие художники, которые его знали и помнили, считали, что он давно умер.

Для меня, как для исследователя этой среды, было важно пообщаться с ее участниками, ведь Гинзбург – маргинал и аутсайдер даже для неофициального искусства. Такой радикальный субъект может поменять восприятие среды и событий того времени. В каком-то смысле я двигался по следам Андрея Ерофеева и Марии Бессоновой: они в свое время проделывали такие же кураторские экспедиции в поисках нового в искусстве.

В течение 5 лет я собирал архив Гинзбурга. В итоге получилась обширная коллекция – около трех тысяч рисунков и документов. Часть архива я нашел в заброшенном гараже. Сейчас в Пушкинском музее на выставке "Котел алхимика" показывают 5 работ Иосифа из моей коллекции.

– Почему Гинзбург важен для тебя как художник и как наставник?

Ян Гинзбург, "Барак желание, Переоформление Виктора Дувидова", Pushkin house, куратор Денис Столяров, фото Pushkin house
Ян Гинзбург, "Барак желание, Переоформление Виктора Дувидова", Pushkin house, куратор Денис Столяров, фото Pushkin house

– Неожиданно, но бездомный, живущий в хаосе Иосиф приучил меня к порядку и систематизации. Он подписывал каждый клочок бумаги, проставлял даты и инициалы. Когда я начал работать с архивом Гинзбурга после его смерти, то приятно удивился тому, насколько все было аккуратно и систематически разложено. В какой-то степени он был гуру, так что, помимо искусства, мы обсуждали философию, политику и эзотерику. Искусство его было простым, легким в восприятии и экологичным.

– И все же почему псевдоним?

Мы с Гинзбургом – семья будущего

– Гинзбург был фрейдистом и в какой-то степени моим аналитиком: рассматривая мои автоматические рисунки, он комментировал их. Во время одного из разговоров он предложил мне стать его сыном – думаю он беспокоился о своем наследии. По выражению художника Евгения Фикса, мы с Гинзбургом – семья будущего, где можно выбрать себе детей и родителей, такой семейный конструктор. Недаром у Иосифа одна из заглавных тем в рисунках – сюжет "Мама, папа, я".

– Расскажи о людях и институциях, которые на тебя повлияли, помимо Гинзбурга.

– Я из спортивной семьи, профессионально занимался теннисом на "Спартаке". Это старейшая теннисная база в Москве, сейчас она реконструирована до неузнаваемости. Но я застал время старой школы. Одним из моих преподавателей был Святослав Петрович Мирза. У меня осталась о нем добрая память; после тенниса всегда смотрел, как он играет в шахматы. Помню, однажды он сказал: "Теннис – это шахматы на корте". В память об этом я использую шахматные подложки в своих работах.

По образованию я политтехнолог, поэтому смотрел на искусство политически и через какое-то время стал общаться с кругом Анатолия Осмоловского. Это было после "Радека", но еще до появления института "База". Важной для меня была работа на Венецианской биеннале в 2010 году в павильоне России, на выставке "Пустые зоны" группы КД и Андрея Монастырского. Так же запомнилась стажировка в Голдсмит-колледже, там меня познакомили с Джозефом Кошутом. В России Кошут был популярен, но в Америке он, несмотря на статус классика, уже забывается.

– Как выглядели твои первые работы?

– Я занимался архитектурным моделированием, использовал тексты и инструкции в качестве работ. Это были простые концептуальные работы. Позже от объектов я перешел к инсталляциям, а сейчас к плоским вещам. В целом форма для меня – это только выражение замысла; скорее интересует трансформация языка искусства.

– Когда ты начал работать с архивами?

Фрагмент работы с рисунком Эдуарда Лимонова, 1970 г.
Фрагмент работы с рисунком Эдуарда Лимонова, 1970 г.

– Начал собирать редкие книги с 2010 года – сейчас их более 15 тысяч. У меня обширная библиотека, к которой позже присоединилась небольшая коллекция графики. Затем я стал собирать документы и фотографии. Наиболее интересным приобретением для меня стал архив Эдуарда Лимонова из коллекции Аллы Зайцевой.

– В последние месяцы от инсталляций и своего рода художественных реконструкций ты перешел к созданию коллажей, взаимодействуя опять же с художественным архивом прошлого. Расскажи о своих нынешних коллажах. По какому принципу ты их делаешь?

Я режу бумагу хирургическим скальпелем, иногда ножницами

– Я называю их cut outs, иногда наклейками. У Никола Пуссена была специальная коробка, в которой он выстраивал план картины, там был фон, фигуры – вот что-то подобное я представляю, а сюжет складывается во время работы. Эта серия автоматических коллажей полностью рукотворная: мне нравится аккуратно вырезать самому, режу бумагу хирургическим скальпелем, иногда ножницами. Эффект самодеятельности важен для меня, поэтому к цифровой обработке не прибегаю.

– Какие проекты ты сделал за последнее время?

Ян Гинзбург, "Барак желание, Переоформление Виктора Дувидова", Pushkin house, куратор Денис Столяров
Ян Гинзбург, "Барак желание, Переоформление Виктора Дувидова", Pushkin house, куратор Денис Столяров

– Весной у меня была выставка в Pushkin house в Лондоне под названием "Барак желание. Переоформление Виктора Дувидова". Это был совместный проект с Евгением Фиксом, который назывался Queer International. У нас там было два разных сюжета.

Моей идеей было "квирнуть" советскую детскую литературу

Мой сюжет был посвящен художнику-шестидесятнику, иллюстратору детских книг, который попал в тюрьму по статье за мужеложество в начале 1960-х годов. Я нашел папку офортов, созданных на основе его гомоэротичных тюремных рисунков, и сделал коллажи и ассамбляжи, соединив рисунки с вырезками из его детских иллюстраций. Моей идеей было "квирнуть" советскую детскую литературу, в которой транслировались традиционные семейные ценности.

Ян Гинзбург, коллаж "Платье Елены Щаповой", галерея Issmag, 2022
Ян Гинзбург, коллаж "Платье Елены Щаповой", галерея Issmag, 2022

– Ты собирался заняться проектом, связанным с Эдуардом Лимоновым, и купил много лотов на лимоновском аукционе. Как ты пришел к Лимонову и что из этого вышло?

Лимонов-портной оказался субъектом, покрывающим почти всю неофициальную среду

– Мне была хорошо известна политическая деятельность Лимонова, но с его творчеством меня познакомил Слава Могутин в Нью-Йорке в 2020 году. Меня заинтересовал переезд Лимонова в Нью-Йорк в 1970-х, так как недавно сам я рассматривал такую перспективу. Поэтому книга "Это я – Эдичка" стала для меня настольной. Когда я начал делиться впечатлениями о творчестве Лимонова со своими знакомыми, они рассказали мне, что Лимонов в 1970-х шил брюки на заказ. С того момента я стал собирать материалы и свидетельства об этом. Далее мы с куратором Валентином Дьяконовым обсудили проект о молодом Лимонове, который только приехал из Харькова покорять Москву. Для нас это было логичным продолжением диалога, начатого в проекте "Секретики" в музее "Гараж", где исследовалась неофициальная среда и ее связи. Там одновременно мерцали разные круги: концептуальный, Лианозовская группа, смогисты, хиппи и Южинский кружок. Лимонов-портной оказался субъектом, покрывающим почти всю неофициальную среду. Он мог быть у Гробманов, Мамлеева, Кропивницкого, Кабакова и Неизвестного. Шились не только брюки: для Ирины Врубель-Голубкиной было сшито платье, а Владимиру Яковлеву подшили штаны. Одна из самых известных вещей – костюм, сшитый в стиле пэчворк и проданный за миллионы на аукционе.

Обмеры художника Кука Мануйлова, рисунок Эдуарда Лимонова, 1970 г.
Обмеры художника Кука Мануйлова, рисунок Эдуарда Лимонова, 1970 г.
Лимонов, пошивая брюки за 6 рублей, дотошно вёл бухгалтерию

В моей коллекции есть еженедельник Лимонова с 70-го по 71-й годы, в котором зафиксировано, сколько он заработал на заказах, куда ходил и с кем встречался. Из этого документа можно понять мотивы встреч, их результаты. Лимонов обвинял Бродского в том, что он скрупулезный поэт-бухгалтер. Однако сам Лимонов, пошивая брюки за 6 рублей, дотошно вёл собственную бухгалтерию: долги, прибыль, имена заказчиков.

Лимонов выполнял много заказов по пошиву. Через заказчиков он распространял свою поэзию. Это были самиздатовские сборники стихов, примерно 5 экземпляров. Так получился сетевой маркетинг поэзии. Мощной базой контактов для Лимонова стала среда неофициальной Москвы, в которой он стал известным поэтом и модником. В салоне Алёны Басиловой, явившись в одном пальто, Эдуард продемонстрировал посетителям салона свое голое тело.

Сами по себе обмеры художников, поэтов и неизвестных напоминают концептуальные проекты 60-х годов. Мы смотрим на рисунок Лимонова с точки зрения "пустотного канона": в центре пустота, вокруг цифры и объемы, внизу имя и фамилия. Судя по "Книге мертвых", Лимонова волновала тема забвения и тотального исчезновения, а его воспоминания и обмеры дают возможность прикоснуться к разным персоналиям – одних он любил, других ненавидел.

Я рад тому, что мне удалось первым поработать с полным архивом Лимонова, так как он теперь разобщен между разными институциями и коллекционерами, но у меня есть полная цифровая копия. Весь этот массив стал материалом для моей работы, и сейчас в галерее Issmag представлена первая часть проекта "Швейно-пишущий Эд". В экспозиции – архив и рисунки Лимонова, коллекция работ неофициальных художников, которым Лимонов шил брюки, и избранные мною заказчики, которым я посвятил объекты-витрины. Это первая выставка на основе архива Лимонова, сделанная без помощи музеев и институций, полностью сформированная из личной коллекции. Это дало мне свободу работать без оглядки – это я называю анархо-архивизмом.

Я работаю, находясь в состоянии внутренней эмиграции

С архивом Лимонова я поступил достаточно радикально, достроив вокруг рисунков и документов целые знаковые системы, направляющие ход интерпретации. Однозначно нельзя сказать, что это: карта, мудборд, коллаж или проект, форма довольно ускользающая. Хронологически проект движется от конца 1960-х до 1975 года и не затрагивает политическую деятельность Эдуарда.

– Кто на тебя повлиял в плане метода создания коллажа? Ты можешь сформулировать этот метод?

Ян Гинзбург, коллаж "Брюки Петра Беленка", галерея Issmag, 2022
Ян Гинзбург, коллаж "Брюки Петра Беленка", галерея Issmag, 2022

– Мне кажется, словом "коллаж" называют все, что угодно. Поэтому лучше обратиться к опыту Эйзенштейна, к методу монтажа аттракционов. В плане формы мне интересны Ричард Гамильтон, Марта Росслер, Вагрич Бахчанян, Егор Летов. В зависимости от темы работы выстраивается метод. Это может быть экзотический контраст или ряды разного рода коллажирования. Например, совмещение профеминистского коллажа и поп-артистского. Я работаю с образами как со стимулами, они должны вызывать раздражение.

– Как изменилась твоя художественная жизнь после 24 февраля?

– Уже многие годы я работаю, находясь в состоянии внутренней эмиграции. Но для переезда нет достаточных условий и средств. С другой стороны, я чувствую необходимость поддержки своего круга, и не так важно, где я и мои друзья находятся физически. К сожалению, многие художественные проекты были перенесены, обязательства не выполнены. Очень важно сейчас сохранить разного рода независимые площадки, на время они должны стать прозрачными и невидимыми.

Ян Гинзбург, "Барак желание, Переоформление Виктора Дувидова", Pushkin house, куратор Денис Столяров, фото Pushkin house
Ян Гинзбург, "Барак желание, Переоформление Виктора Дувидова", Pushkin house, куратор Денис Столяров, фото Pushkin house
В искусстве нет места цензуре

Для меня принципиальным моментом остается то, что в искусстве нет места цензуре. Когда на выставке Павла Пепперштейна "Грезы о молоке" в центре Вознесенского произошел акт цензуры – были сняты работы более 15 художников, – в знак солидарности с коллегами я убрал и свои работы. Тональность выставки приобрела отчетливо правый уклон, что для меня неприемлемо. Я против разделения художников на правильных и неправильных. Искусство создают для зрителей, а не для чиновников вроде Швыдкого. Как сказал Эдуард Лимонов про Эрнста Неизвестного: "Он скорее делал для Них (партийной номенклатуры), чем для обычного человека, Они интересовали его больше, чем мы".

Сейчас важно пресекать монополизм музеев и институций, голос художника должен быть услышан, а не задавлен в жерновах межинституциональных отношений. Сейчас перед нами непростое время переоценки ценностей искусства: должны ли мы отказаться от архитектуры Ле Корбюзье, узнав о его поддержке фашистского движения? Как нам поступить с наследием Эдуарда Лимонова – закрепить за ним статус отца советского квира или отца идей "русского мира"?

Партнеры: the True Story

XS
SM
MD
LG