Зачастую эмигранты вынужденно или добровольно меняют круг своих интересов — то, чем они были увлечены на родине, остается в прежней жизни. Алексей Воинов, один из лучших переводчиков французской литературы на русский язык, парадоксальным образом обрел новое дыхание, перебравшись в Европу. В 2025 году издательство "Бабель" (Тель-Авив) выпустило два романа в его переводах, а в Париже — на русском и французском — вышла автобиографическая книга "Зима без снега". Это рассказ о бегстве из России, жизни в разных странах (в частности, в Черногории, парадоксы которой автор описывает с блистательной иронией) и обретении нового дома в Германии.
Алексей Воинов перевел на русский более десяти книг Эрве Гибера, и читатели, знакомые с этими работами, заметят в "Зиме без снега" отголоски автобиографических текстов Гибера "Гангстеры" и "Мои родители".
Литературовед Гиллем Пуссон, который перевел книгу на французский, поясняет:
"Зима без снега" — не воспоминание, а, напротив, то, что можно назвать антиреминисценцией: борьбой с самой идеей возвращения. Каждый раз, когда прошлое пытается вернуться, его голос отталкивается, вытесняется; глубинное стремление повествования — не сохранить, а изгнать. Прошлое должно быть изгнано потому, что оно действует как сила. Оно распоряжается судьбой так же безапелляционно, как власть распоряжается жизнями. Воинов подчеркивает: вся его жизнь была определена "двумя поступками", совершенными еще до его рождения. Они давно пережиты, но их последствия продолжают влиять на его путь. Чувство подчиненности чужой безумной воле становится одной из ключевых тем книги. И именно оно связывает прошлое с настоящим. Когда в феврале 2022 года Россия начинает войну против Украины, рассказчик испытывает то же самое: его судьба внезапно переламывается произволом внешней силы, не имеющей ни права, ни оправдания. В самой сердцевине этой книги — стремление вырваться из обеих форм гетерономии.
Об уже вышедших книгах и готовящихся к печати Алексей Воинов рассказал в программе Радио Свобода "Культурный дневник".
— Читатели вас знают как одного из лучших переводчиков французской литературы. Вы перевели немало выдающихся книг, и есть одна особенность — вы переводите то, что сами хотите, а не берете заказы от издательств. У вас есть круг любимых авторов, и вы предпочитаете работать с их текстами. Среди них Маргерит Дюрас, Эрве Гибер и Шарль-Фердинанд Рамю. Наверное, Дюрас на первом месте — главная ваша любовь и самая давняя.
— Да, всё так. Когда-то у меня была мечта – переводить всю жизнь только Дюрас. У Бернхарда в "Стуже" был герой, который читал только Джеймса. Потом его замело метелью, и он пропал. Вот это мне нравилось. Заниматься кем-то одним. Но жизнь сложилась иначе — передо мной россыпь имен авторов невероятных, в русскоязычном пространстве никому не известных… С кем-то я познакомился лично. После отъезда случилось уже столько открытий! И все это — огромные величины в литературе!
До встречи с Дюрас я не собирался быть переводчиком
Очень давно, в самом начале я пытался понять, смогу ли прожить на деньги, которые зарабатывает переводчик. Ответ оказался очевиден. И я решил: ну хорошо, тогда я буду переводить только то, что буду выбирать сам. До сих пор меня чутье не подводило. Я ищу тех, которые не переводились совсем или переводились, но очень мало. Недавно в "Бабеле" в Тель-Авиве вышли мои переводы Брюно Пеллегрино и Элен Бессет. Оба автора — просто невероятные. Только что я составил план для парижского издательства Tourgueneff. У нас все расписано на три года вперед. В ближайшее время выйдут фантастические рассказы Жюльена Грина. Сразу после — книга Роз-Мари Паньяр, ее книга посвящена войне в Украине.
— А какая была первая книга, которую вы перевели?
— "Голубые глаза, чёрные волосы" Дюрас. Сейчас оглядываясь, думаю: боже, первая книга, и сразу Дюрас, такая глыба. Я тогда придумал издать одновременно и книгу ее спутника, Яна Андреа. Два разных автора писали об одной и той же истории. Роман Андреа "Эта любовь" тогда сразу экранизировали, в роли Дюрас была ее давняя подруга, Жанна Моро.
А потом был Гибер. Кажется, меня знают в основном как переводчика Гибера. Но еще столько его книг не издали! А главное — его дневник. Надо как-то это сделать, но пока мне страшно загадывать.
— Дюрас повлияла на ваш стиль? В "Зиме без снега" эпиграф из Дюрас.
— Эпиграф тут к месту, потому что один из главных героев текста — пустой дом. Я не очень люблю ставить эпиграфы, но эта фраза сразу всплыла у меня в голове: герой Дюрас остаётся в пустом доме, чтобы посмотреть, что там происходит. Отчасти я это и делаю в своей книге, пытаюсь из Германии разглядеть, что творится по ночам в моем пустом оставленном доме.
До встречи с Дюрас я не собирался быть переводчиком. Думал, что только сам писать буду. Но когда я прочитал ее книжку про Андреа, понял, что ее просто необходимо перевести. Не то, чтобы она на меня повлияла, просто мы совпали. Её интонирование, какой-то внутренний ритм текста были мне близки. Этот ритм, повторы, голоса изначально были и в моих текстах, еще до того, как я прочитал Дюрас. Возможно, поэтому она меня поразила. Иногда я думаю, у нас какой-то схожий вестибулярный аппарат, это чувство равновесия в тексте, булькающий где-то внутри ритм еще не написанного рассказа. Это какое-то почти животное чувство, его сложно описать, но переводчики меня поймут.
— Вы упомянули один из последних переводов: роман Элен Бессет "20 минут тишины". И это тоже выбор, связанный с Дюрас, потому что она восхищалась прозой Бессет. Я только не знаю, дружили они или это было заочное восхищение?
— Они не дружили, к сожалению. С трудом могу представить, чтобы Бессет с кем-то дружила, особенно после ее трагедии. А Дюрас несколько раз пыталась ей помочь, поддержать. Я узнал о Бессет благодаря знаменитой фразе Дюрас: "Читайте Бессет!" Однажды в интервью её спросили, кого из современных авторов она могла бы порекомендовать. Дюрас ответила: "Бессет, больше никого". Эти слова отвадили часть читателей от Бессет в своё время. Потому что, когда говорят "читайте, читайте", читатель уже не хочет читать.
Бессет произвела революцию в языке, в построении романа
Когда я открыл её первую книжку, у меня в глазах потемнело: я понял, что это гениальный автор. Когда перевод вышел, я устроил небольшую провокацию, написав в Фейсбуке: "Это французский Джойс!". На "Горьком" сразу возмутились: "ничего общего, никакой это не Джойс!" Но провокация удалась, о Бессет заговорили в русскоязычном пространстве, вышло сразу несколько статей, и я благодарен их авторам.
— Действительно, с Джойсом мало общего.
— Разумеется, но почему мне это имя пришло в голову? Потому что она выступила языковым новатором, произвела своего рода революцию в языке, в построении романа, в его структуре, во всем!
ИЗ КНИГИ ЭЛЕН БЕССЕТ "ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТИШИНЫ"
Проснувшись в одно прекрасное утро, все зашептали:
— Парень с виллы "Моник" убил своего отца.
— Он не первый, — заявил помощник комиссара.
Далеко не первый ребёнок, ставший преступником.
Я знаю много других, которые расквитались с отцом или с кем-то ещё.
А помните Суни?
Он был самым милым ребёнком на нашей земле. Такой отзывчивый, ласковый, тихий, задумчивый (чересчур). И стал убийцей.
В тот день, когда ему исполнилось четырнадцать. Помните, начальник?
Да не отца.
Мальчика, он работал на ферме.
Возчик над ним всё подтрунивал. Ну, так порой говорят, мол, "подтрунивал". на самом-то деле он, конечно же, издевался.
О, только не надо сейчас про то, что всякие истязания придумали русские или, например, немцы, и что американцы изобрели пытку надеждой. Всё это существовало еще до потопа. И мы всё это познали на собственной шкуре.
— Вас никто не спрашивает, что думает мировая общественность, — перебил его комиссар, — вы на службе, так что напомните мне о Суни, меня это заинтересовало.
Вы меня перебили, — ответил помощник, — теперь не помню, на чем я остановился, я потерял нить. Что-то про Суни…
Суни все время молчал.
Он терпел, никак на это не реагируя.
А потом однажды,
когда настал великий день, воткнул вилы прямо в сердце того самого возчика. И возчик сразу умолк.
А Суни
превратился в преступника.
Его силы будто внезапно умножились от перенесенных страданий, и он наколол возчика, словно на вилку. Вы наверняка видели его в суде.
Да быть не может.
Абсолютно ничего не могу вспомнить.
Ко всему безразличный, безучастный, думал постоянно о чем-то своем или, быть может, ни о чем вовсе.
Как будто его тут не было.
Как и этот.
— Как и этот, — машинально повторяет комиссар.
— Бессет на русский не переводили. И в этом нет ничего удивительного, потому что и во Франции ее имя было забыто. Только недавно к её романам стал возникать интерес. Почему так произошло?
— Начинала она невероятно успешно. Она познакомилась с Раймоном Кено. Он пришёл в восторг, пригласил её в "Галлимар". "Галлимар" заключил с ней эксклюзивный контракт сразу на десять книг. Это было просто невероятно. Несколько раз она была в списках Гонкуровской премии.
Никто не хотел иметь дело с разведённой женщиной-писательницей, обвиненной в клевете
Но в 1955 году одна дальняя знакомая узнала себя в новой книге Бессет, что-то ей не понравилось, она подала в суд за клевету. Все было изначально притянуто за уши. Но Бессет проиграла. Важным был и тот факт, что адвокатом дальней знакомой был знаменитый Ролан Дюма, друживший с Миттераном. Книжку изъяли из продажи. Потом ее переиздали, заменив географические названия и фамилию героини. Но карьера была погублена, потому что после этого никто не хотел покупать Бессет. Она была учительницей, но потеряла работу. Никто не хотел иметь дело с разведённой женщиной-писательницей, обвиненной в клевете и проигравшей в суде. Денег у нее не было. Случались дни, когда она могла позволить себе купить лишь самый дешёвый плавленый сыр, вот вам и весь обед. Умерла она в абсолютной безвестности. На двери у неё висела бумажка: "Автор из "Галлимара", просьба не врать".
И даже дети... Недавно скончался Эрик, остался только Патрик, с которым мы переписывались. Они до последних лет так и не могли понять, кем на самом деле была их мать. Но теперь ее стали печатать, в издательстве "Othello" выходит полное собрание сочинений, все благодаря усилиям Лор Лимонжи и Жюльена Дусино, который написал её биографию.
Мы с правообладателями уже оговорили условия для дальнейших переводов на русский. И да, существует клуб Элен Бессет, в нем всего человек пять. В декабре, когда я выступал с лекциями в Сорбонне, я с ними познакомился. Кроме Жюльена Дусино, назову Клодин Юно и Седрика Жюльона. Это фанатично преданные ей люди. Они работают над тем, чтобы издать всё её наследие. Я держал в руках рукописи, еще никогда не видевшие свет… Просто невыразимое чувство! Дусино абсолютно уверен, что лет через двадцать Бессет выйдет в "Плеяде", а это высшая награда для франкоязычного автора.
— Я прочитал только роман "Двадцать минут тишины", который вы перевели. Это действительно необычная книга. Можно назвать её детективной поэмой, потому что это классический детектив с загадочным убийством, узким кругом подозреваемых, как у Агаты Кристи или Жоржа Сименона. Но написан он ритмической прозой, порой даже с рифмами. Необычная форма при классической интриге.
— Да, поэтический роман. Она придумала такое движение, у неё даже была своя организация, в которую входили только она и её сын — "Банда поэтического романа".
— Я думаю, что "новый роман" на неё повлиял.
— Дело в том, что она всю жизнь старалась от любого течения отмежеваться. Есть мнение, что это её и погубило, потому что она стояла в стороне от "нового романа", в стороне от всех.
— Понятно, почему её главным поклонником был Раймон Кено, ее стиль близок к его концептуальным экспериментам.
— И где-то недалеко — Натали Саррот по отрывочности мысли, по разрозненным строчкам, по образам. Можно угадать, даже ничего не зная, что это современники.
— Ваш перевод Бессет вышел в Израиле, и сейчас вы сказали, что будете публиковать переводы в парижском издательстве. Вроде бы Бессет не имеет отношения к ЛГБТ и прочему, что теперь запрещено в России. Это ваш принципиальный выбор — не сотрудничать с российскими издательствами?
— К ЛГБТ имеет, потому что в том романе, из-за которого на нее подали в суд, есть намёк, что между несовершеннолетними девочками какая-то история. Скорее всего, это и возмутило истицу. И есть неизданный роман "Синяя дорога", там есть уже мужская линия, и это откровенное ЛГБТ.
Почему в Израиле? Когда я уехал, я исполнил свои обязательства по контрактам, которые уже были подписаны, и успела выйти "Фермина Маркес" Ларбо — это была последняя книжка. Я уехал в абсолютной ярости, пообещав себе, что не позволю этому недочеловеку, который начал войну, загубить в том числе и дело моей жизни.
Поэтому я начал искать издательства за пределами России, и это остаётся принципиальным вопросом. Я написал Евгению Когану [владелец издательства "Бабель" в Израиле], сказав, что у меня только одно условие: я сам выбираю авторов. Мы сделали уже три книжки. В этом году, надеюсь, выйдет Люк Дитрих, автор тоже забытый, но очень примечательный. Книжка о его детстве во времена Первой мировой. Он рос без отца, мать страдала от наркозависимости, собирала мак, погибла от заражения крови. Люк рос в детском доме, про это книга. К ней также приложил руку Ланца дель Васто.
А после будет еще книга Гюстава Ру, одного из столпов швейцарской литературы, учителя Филиппа Жакоте. Он абсолютный гений. Кстати, его часто сравнивают с Гибером — тоже фотограф, тоже драматическая судьба. О нем, собственно, книга Пеллегрино. Благодаря знакомству с директором общества Ру мне удалось посетить дом Ру в Карруже, обычно он закрыт для посетителей, так как это частные владения, но новые хозяева все сберегли, многие помещения выглядят так, словно поэт только что вышел. Ру бродил вокруг своего дома от деревни к деревне, и в каждой деревне у него был возлюбленный. Любимый безответно, конечно. Он их помногу фотографировал, за работой, в поле. И мы навестили их всех, на каждом из кладбищ.
Так что сейчас я работаю с издательствами, которые за пределами России. Было несколько предложений оттуда, но я отказывался. Правда, совсем недавно появилось новое издательство, которое мне понравилось. Оно не получает никакого государственного финансирования, про это я спросил сразу. И книжка — протестная. А команда — рисковая, конечно.
— Вы сказали, что уезжали в ярости. Вы не планировали эмигрировать, не были активистом оппозиции. И, как вы в книге пишете, особо не интересовались политикой. Можно сказать, жили в башне из слоновой кости. Почему вы решили бежать из России?
— Так получилось, что однажды я уже пытался уехать. Мне было лет 18, когда я поступил в Сорбонну. Я думал, что буду учиться на литературном факультете в Экс-ан-Провансе. Мне оставалось только поставить подпись и начать заниматься. Но подпись я не поставил и вернулся тогда обратно. Сейчас все сложилось иначе. Сейчас время, когда и камни заговорят.
Эмиграция — это тоже жест протеста
А в социальную жизнь я включился в 2019 году, когда протестующих у московской мэрии избивали. Когда же началась война, невозможно было не реагировать. И я уехал в ярости, потому что недозволительно какой-то чужой воле определять, как человеку жить. У меня было чёткое ощущение в те первые дни, что я больше не смогу смотреть в глаза своим авторам. Это была ярость и дикий стыд. На днях у кого-то я прочитал, что эмиграция — это тоже жест протеста. И это правда.
ИЗ КНИГИ АЛЕКСЕЯ ВОИНОВА "ЗИМА БЕЗ СНЕГА"
Что-то прояснилось для меня, когда я наткнулся на интервью международного журналиста-расследователя Христо Грозева. Этот человек сделал то, чего мне так не хватало: все структурировал. Российское государство меняет политический курс. Оно стремится уничтожить украинское правительство, подчинить Украину. Потом будут другие страны. Россия закроет границы. Настанут жестокие репрессии внутри страны. Военными станут — так или иначе — все. Выбраться будет нельзя. Россия закроется и будет продолжать вести свои войны. С Польшей, со странами Балтии и т.д. Наконец предстала передо мной вся перспектива. В тот вечер у меня случилась первая истерика. Я не валялся по полу и не рыдал, со мной случилось приблизительно то, что было в детстве, когда я вдруг осознавал неотвратимость смерти и пытался представить себе бесконечность, в которой меня не будет уже никогда. Абсолютная беспомощность, невозможность что-то предпринять, дать жизни идти своим чередом без насильственного в нее вмешательства, вся неотвратимость происходящего, перемена всех планов по чьей-то чужой и безумной воле. Эта бесповоротность попросту ужасала. Очевидность слов Грозева меня поразила. Так ведь и будет. Именно так. Войны, пытки и лагеря. То, что после перестройки называлось совком — бесконечная, бесконечная, бесконечная узость рассудка — кошмар моего детства и ранней юности. Я задыхался. Я схватился руками за стеллажи, на которых стояли десятки маленьких горшков с фиалками редких сортов: "Бриллиант Тиффани", "Жемчужина Нила", "Метагалактика", "Бетельгейзе", "Венеция-Люкс", "Английская роза", "Пломбир с черникой", "Солнечный мальчик", "Седой граф", "Счастливая страна", "Небо в алмазах"…
Я задыхался. План, значит, такой. Прямо сейчас я беру мешки и выбрасываю все растения на мороз, полночи я буду выносить все это на помойку. А утром мы уезжаем. Куда еще можно? Может быть, в Казахстан?
— "Зима без снега" — книга о взаимном отторжении. Вы отторгаете нынешнюю Россию, и Россия отторгает вас. И вы расходитесь всё дальше и дальше.
Я всегда смотрел в сторону иного стиля жизни, который находил в книжках, иного нарратива
— Гилем Пуссон, известный литературовед и знаток русскоязычной литературы, который перевел "Зиму" на французский, прочитал в Сорбонне о ней доклад, который назывался "Эмиграция как возвращение домой". Отчасти я это так и воспринимаю. Если говорить про писателей, которые на меня повлияли, то зарубежных авторов гораздо больше, чем русскоязычных.
Я всегда смотрел в сторону иного стиля жизни, который находил в книжках, иного нарратива. Иного восприятия. Да, отторжение, но это не отторжение языка или культуры. Это отторжение происходящего, тех людей, которые одобряют, поддерживают.
— У нас в разговоре две оптимистичные линии. История Эллен Бессет, которая была забыта, но благодаря кругу поклонников и энтузиастов её культ возрождается. И история вашей эмиграции. Поначалу она была сложной, как у каждого беженца. И в результате вы оказываетесь в нормальном мире и пишете, что наконец-то всё вокруг вас стало таким, каким оно должно быть. Можно вас с этим поздравить.
— Спасибо большое. Но я бы не сказал, что стало проще, потому что история будет длиться до того момента, когда уже все документы будут в порядке. И, конечно, те, от кого мне хотелось сбежать, продолжают пакостить, несмотря на отъезд.
Но, тем не менее, контекстуально, в культурном плане, профессиональном плане все постепенно встает на свои места. В России я не наблюдал такого профессионального контекста, в котором можно существовать, не оглядываясь на чьё-либо мнение, без знакомств и поддержки. Здесь такого не происходит. Я вижу и во Франции, и в Швейцарии такое профессиональное единодушие и понимание того, чем мы занимаемся, что я, наконец-таки, в этом плане расслабился.
— А ностальгия мучает вас? Судя по книге, не особенно.
— Я бы хотел иметь возможность выбора. Забрать свою библиотеку, например. Но сейчас такой возможности быть не может. Это бесит, но не пошли бы они. Почему неизвестно кто должен мне диктовать, куда можно поехать, а куда нет? Дюрас говорила: "Я запрещаю запрещать!"
А ностальгия... Я каждый день смотрю новости о том, что происходит в Украине, и о том, что происходит в Российской Федерации. И у меня не возникает желания в этом контексте оказываться. Он вызывает глубокое омерзение. Пока здесь стоит многоточие. Есть воспоминания о лесе и загородном доме, который уже гниет и превращается в сарай. Но ничего с этим не сделаешь. Люди имения теряли, а не сараи.
— Ваша книга — своего рода жест. И после нее вам в самом деле опасно ехать в Россию.
Дюрас говорила: "Я запрещаю запрещать!"
— Да я как-то пока и не собирался. Эмигранты 60-х — 70-х годов, ставшие известными писателями, обозревателями, журналистами во Франции, мне говорят, что ехать ни в коем случае нельзя. Книга написана и издана с чётким пониманием, что это именно тот поступок, который мне хотелось сделать.
Несколько лет назад я познакомился с замечательным человеком, Еленой Бальзамо. Она писатель и блистательный переводчик сразу с нескольких языков на французский. У неё есть книжка "Пять русских историй", и она вспоминает свою бабушку, которая была "врагом народа". Суд, тюрьмы. И, когда она вышла, её позвали в ГБ, и она с удивлением спросила: неужели вы боитесь таких людей, как я? Я женщина, уже в возрасте, неужели вам страшно, что я вам сейчас что-то тут снесу? Ей ответили: нет, мы вас не боимся, но люди такого рода, как вы, имеют отвратительную черту помнить.
Мне кажется, сейчас уже видна тенденция, что правительство, кроме того, что оно постоянно врёт и пытается замолчать реальность, будет стирать память о том, что оно натворило, любыми способами. Я знаю, что происходит, я знаю, что это будет замалчиваться, и я должен был сказать все, что я мог, чтобы продолжать считать себя человеком. Задача моя была, — и когда мы уезжали, и когда я писал эту книгу, — отстоять свое человеческое достоинство.
