Честь меньшинству. Анатолий Стреляный – о самодеятельности

Сергей Петрович говорит, что за год освободился от всех друзей, приятелей, знакомых и соседей – правда, так, что они этого не знают. Он продолжает с ними общаться, но никак не показывает, что у него пропал к ним интерес. Раньше он, бывало, кое-кому из них, чем мог, помогал, теперь же избегает даже обсуждать с ними их житейские обстоятельства.

Дело в том, что эти люди сочувствуют уклонистам, а кто-то и содержит такого у себя в четырёх стенах, из которых тот не показывает носа, чтобы его не призвали прямо с улицы. Ни с уклонистами, ни с их болельщиками Сергей Петрович не вступает в перепалки, ибо точно знает, что услышит: всё то же, что на базаре и в маршрутках. "Пусть они сами воюют". Они – это старшина по-казацки и "слуги народа" по-современному.

По его понятиям, здоровый мужик, бегущий от призыва во время такой войны, в какую втянута Украина, не мужик, а существо неопределённое; оно не уважает себя, а что это, как не извращение?

"Вот такой народ. Урод на уроде".

С ним невозможно не согласиться, но иной раз потянет оглянуться на современную социологию, которая уже избегает слова "народ". Сколько ни пыталась, так и не смогла наполнить это слово строгим, не поэтическим содержанием. Теперь она, успокоившись, имеет дело не со всем скопом, а с его частями, постоянно убеждаясь, что они так не похожи друг на друга, как те же нынешние уклонисты и первые добровольцы.

Он отставной подполковник, это по возрасту и здоровью, повоевать успел только год. Мы с ним некоторое время провели в одной больничной палате. Он сразу поставил меня в известность, что находится здесь не по блату и не за взятку, а по воле Господа, которому было угодно впихнуть его именно сюда, а не в блиндаж.

Ахтырские блиндажи, траншеи и пр. мы с ним, кстати, обследовали, по моей просьбе, после выписки. В целом они оказались довольно грамотными, по его заключению. От дома, в котором живу, до первого из них метров двести. Это в лесу. Высокие, стройные, как нарисованные, сосны, и среди них – неожиданный ров с загогулинами и насыпями, и не один. Каждый раз, преодолевая их, невольно раздражаешься: зачем это здесь, откуда взялось, что за дурь?

При более близком знакомстве выяснилось, что и к самим уклонистам, и к их близким Сергей относится всё-таки не одинаково. У одного из его племянников двое малолетних детей, больная жена, полуразрушенное шахедом жилище. Он не может ни бросить их, ни содержать, потому что не выходит со двора, чтобы не оказаться в армии. Сергей Петрович помогает этой семье, но чувствует себя при этом, как он говорит, не совсем в своей тарелке.

Другой его племянник прячется в Писаревке. Великая Писаревка – бывший райцентр на самой границе с Россией. Обстреливается каждый день. Из нескольких тысяч жителей на месте сегодня сотни три, остальные кто где, среди них и семья этого племянника: жена и двое детей. Он остался "сторожить хозяйстве", а по правде – чтобы не быть мобилизованным. На охоту за такими в Писаревку не ездят: по дороге можно попасть под дрон. Его семья, получается, вынужденные переселенцы, а он вынужденный старожил; по привычке даже что-что-зарабатывает ремонтами машин и построек. Этими деньгами перебивается его семья в Ахтырке. Сергей Петрович должен был бы его осуждать, но это у него тоже не совсем получается.

Тяжёлое смущение усугубляется и тем, что все "уроды" с их близкими, да и со всеми вокруг, хотят, чтобы в этой войне победила Украина. Ихняя Украина, можете себе представить. Многие что-то делают для армии – участвуют в разных складчинах и не жалуются на потери и невзгоды – ни на отключение света и воды, ни на то, что был отменён такой-то номер маршрутки, потому что водитель не откупился от армии, а замену ему пока не нашли. Всеобщее уверенное ожидание погибели врага… но ни сына, ни любимого племянника на убой не отдам. "Тогда какая же она вам ваша, эта Украина?!". Ответ тот же: пусть воюют они, "слуги народа" грёбаные.

Многие из этих "слуг", от высших до низших, они тоже за Украину! Иные из тех, кого знает Сергей Петрович, в целом неплохо справляется со своими писаными, а порой и неписаными, и очень серьёзными, обязанностями. Уклоняются от призыва и продолжают неправедно наживаться, но вкалывают. Как это у них сочетается? Что ему об этом думать? Неужели то, что своей победой Украина будет частично обязана и своему же "уклончивому" ворью? Этому подобию "птенцов гнезда Петрова", что ли?! Скорее нет, чем да, но что делать, если они приходят на ум!

В начале своего царствования Пётр отчаивался и свирепел оттого, что, кого ни возьми даже из приближённых – вор или ворюга. Ему страшно надоело отвлекаться на их проделки, кого-то изгонять, кого-то и казнить. В конце концов один из них в присутствии прочих сказал ему: "Ваше величество! Мы все крадём. Иначе мы не можем. Ты или казни нас сразу всех, или как-то мирись с нашей греховностью, помня, что мы всей душой за тебя. Ну, и за нашу общую матушку-Россию, это само собой разумеется, и всё для неё делаем".

После этого Пётр успокоился.

Ну, как успокоился? Каждого, кто попадался на совсем уж дерзком воровстве, он собственноручно избивал в своём кабинете. С глазу на глаз, до потери, бывало, собственного сознания. Очередной избитый выползал от царя еле живой, но счастливый, ибо это означало, что дело против него прекращено, и можно жить-трудиться-наживаться дальше: открыть себе, например, валютный счёт за границей, в самом Лондоне, а потом (или сначала?) и в Амстердаме, Венеции, Генуи… Как делал Светлейший князь Меншиков. Он первый в истории России додумался и до этого. Любимец и правая рука Петра, "полудержавный властелин", талантливый управленец, полезнейший для государства работник – и в то же время самый крупный в России всех времён рвач и взяточник. Но – это зарубим себе на носу – не уклонист: в качестве полководца, вопреки статусу, лез, бывало, и под ядра.

Гнездо есть и в Украине, есть и птенцы, но помельче, хотя и ненасытные.

Настоящая же беда не в них, а в "народе", который разбаловался – это из главных политических мыслей подполковника. Послесоветского украинца, дескать, рассупонили, но одновременно и расслабили, отвязав его от всех обязанностей. Раз тебе говорят: живи как хочешь, делай что хочешь, никого не бойся, то ты… Вы можете себе представить армию, к тому же, действующую, в которой солдат считает, что может открыто утверждать своё право перейти из одной части в другую? Более того: требовать этого, угрожая испариться в безвозвратную самоволку. И во весь голос обсуждать любой приказ, порицать командиров, каждого по отдельности и всех вместе…

Военнообязанный не спешит по первому зову-приказу явиться на призывной пункт! Это что такое?! Есть же азбука, усвоенная всеми с Адамовых времён: в дни войны войско надо постоянно пополнять, и пополнять так, чтобы у любого, кто вздумал бы уклониться, вставали дыбом волосы при мысли, что ему будет, если он на такое решится. В трудный час на фронт гонят всё, что может шевелиться, не говоря о том, чтобы двигаться. Почему в Украине всё ещё не так – самая большая загадка для меня и немыслимое безобразие для подполковника.

Некому гнать? Нечем гнать? Или не припёрла нужда?

Вот что значит вести войну, не до предела затянув все гайки. И при этом четыре года сражаться, да не как-нибудь, а на удивление миру и отчасти даже самим себе. Так что, так можно? – невольно восклицаешь, не веря собственным глазам. Не обязательно, выходит, всё зажимать? Можно и во время войны поднимать политическую шумиху по самым рискованным поводам, а по пустякам – сколько угодно? И что в связи с этим скажем о такой сущности, как государство? Имеется ли оно в наличии?

И больше, больше – и загадочнее. Настоящего государства нет, а вооружённые силы есть, и не просто настоящие, а лучшие в Европе, о чём по делу и без дела там говорят с утра до вечера. Однако вот что примечательно: говорящие, начиная с высших, обычно не добавляют, что и в армии, и вокруг неё с первых дней войны буднично действует то, что можно, наверное, назвать революционной самодеятельностью. "Живое творчество масс", если вспомнить ленинское выражение.

Почти каждое частное предприятие так или иначе, но в любом случае неофициально чем-нибудь помогает войску, часто – закрепившемуся за ним подразделению. Есть люди, для которых приличия значат больше, чем долг и, тем более, обязанности. Их немало в литературе всех материков. Так вот, для части украинцев, особенно состоятельных, ничего не делать для армии сегодня просто неприлично. Изготавливают кто что может, вплоть до средств поражения, а многое из того, что нужно парням в их окопном быту – это само собою разумеется. Ремонтируют им машины, передают запчасти, аптечки, плетут маскировочные сети, что-то шьют. Передо мою, на краю городского болота скрипит-постукивает что-то неприметное вроде фабрички. Выпускает она, с вашего позволения, качели, и такие, на которые спрос со всей Украины. А вдобавок закупает и отсылает в "свою" часть генераторы и "что придётся".

Значит что? Может, оно и не нужно, государство? У министра образования 8 (восемь) заместителей и, естественно, заместительниц, одна моложе другой, у начальника президентской администрации – 9 (девять). Может и в самом деле ну его, такое государство, полушутя толкуем мы с Сергеем – хватит одной армии с её снабженцами-любителями.

Тимоти Снайдер, между тем, считает, что украинцы делают больше, чем можно было ожидать. Мол, если бы не их моральная и физическая стойкость, Европа жила бы сейчас в мире, который был бы намного хуже и сложнее. Они дали ей четыре года, каких она, наверное, не заслужила. И далее в том же духе. Это всё его слова.

Он и такие, как он, говорят всё правильно, но мы с моим подполковником знаем, что это – про украинское меньшинство, во-первых, и что иначе не бывает – во-вторых. "Живое творчество", конечно, есть, кто же спорит, но добавлять слово "масс" можно разве что в приступе ленинской увлечённости.

Что ж, тем больше ему, украинскому, для меня вообще-то загадочному, меньшинству, чести.

Анатолий Стреляный – писатель и публицист, живет в Ахтырке Сумской области

Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции