Ссылки для упрощенного доступа

"Я чувствую Россию лучше, чем Путин". Автобиография Ольги Романовой


Ольга Романова и Валерия Новодворская на пятилетии журнала The New Times, 2013 г.

В издательстве "Захаров" вышла автобиография Ольги Романовой, руководителя благотворительного фонда помощи заключённым "Русь сидящая", директора и совладельца YouTube-канала о правах человека МЫР (My Russian Rights), в прошлом – члена Координационного совета оппозиции в 2012-м, ведущей аналитических программ на РЕН ТВ времён Ирены Лесневской и ТВ-Центра времён Юрия Лужкова. Радио Свобода публикует отрывки из книги и интервью с автором.

"Ирена затеяла сериал выходного дня. Пародийный. На Путина.

То есть каждую неделю на канале в прайм-тайм должна была выходить программа под названием "ВВП" – ваши вопросы президенту, 13-минутная пародия на прямые линии президента с народом.

Всё как полагается: псевдороскошный псевдокремлёвский интерьер, двое ведущих, мальчик и девочка, то есть я и мой коллега Миша Куренной. Ряды кнопочных стационарных телефонов в цветах российского флага и золотой микрофон у президента. Путина изображал один симпатичный актёр Театра кукол, после съёмок при монтаже ему накладывали лицо Путина и делали липсинг – так, чтобы он губами попадал в свой текст. Мы сняли четыре программы, в эфир не вышла ни одна. Две из них сейчас висят на YouTubе, их трудно найти, но можно. Я их не пересматриваю. И не понимаю. Это был совсем не обидный, а во многом даже комплиментарный юмор. Ну что ж такого там было-то?..

Ирена решила подстраховаться и передала четыре пилота знакомому кремлёвскому чиновнику – с нами ещё не боялись общаться, да и мы не видели ничего зазорного в том, что у нас есть знакомые чиновники в Кремле – при Ельцине это нормально было и всем полезно. Вопросы у нас тогда были не "укажите нам, как и что показывать и говорить". Мы в основном пробивали интервью и поездки (...).

Знаете, зачем Ирена передала кремлёвскому чиновнику четыре пилота? А потому что нам не хватало картинок Людмилы Путиной, которая тогда была отпозиционирована любимой женой. Её очень мало показывали и, соответственно, мало снимали, объясняя сие личной скромностью. А нам её изображение нужно было для наших невинных (как нам казалось) и развесёлых (тоже казалось) сюжетов.

– Мда?.. – сказал знакомый кремлёвский чиновник весьма задумчиво. – А зачем вам Людмила Александровна Путина? Отправьте нам курьера с образцами вашего там творческого полёта, посмотрим, что можно сделать.

Времена наступали такие, что не отобрать никак нельзя

Собственно, это, кажется, был последний раз, когда я хоть как-то коммуницировала с Кремлём. Ответом мне стала тишина леденящая, а также тишина звенящая и какая там она ещё бывает – в смысле сильно красноречивая.

А ответом Ирене стало предложение, от которого нельзя было отказаться. Канал REN-TV, ею сделанный и её именем названный, начали отбирать. Оно и понятно, времена наступали такие, что не отобрать никак нельзя".

Ваша книга условно делится на три части. Первая – детство в Люберцах и начало журналистской карьеры; вторая подробная про мужа, бизнесмена Алексея Козлова: знакомство, уголовное дело и развод. Финальная часть – про "Русь сидящую" и "тюрьмы народов мира", где вы описываете свои впечатления от европейских колоний. Мне показалось, что часть про мужа более ёмкая, чем две другие. Детально всё: "а он, а она", как будто мы на кухне с вами сидим. Обвиняете Козлова и его новую любовь, главреда русскоязычного телеканала в Берлине OstWest Марию Макееву, в абьюзе: и дома вас травили, и на работе, потому что Мария была на момент разрыва не только вашей подругой, но и начальницей. Получилась всё-таки книга воспоминаний или это самопсихотерапевтический текст?

Мы просто не замечали существование Москвы и Лужкова. Это было прикольно, когда ты думаешь обо всей России, кроме Москвы

– Я не знаю. Мне кажется, издатель мне эту книгу заказал для психотерапевтических целей для моих. Для меня она была попыткой сохранить то, что мне важно, и не забыть то, о чем я не рассказала. Я оставляла где-то пометки, звёздочки для себя.

– А почему не рассказали и чего не рассказали?

– Что-то я забыла вставить, что-то убрала сознательно: какие-то свои романы, отъезд в Америку в 1989 году. Половину мужей пропустила. Ну что, хорошие мужики, пусть живут спокойно.

– Первая часть мне, честно говоря, больше понравилась, эти исторические анекдоты про Черномырдина, Лужкова, Немцова, Лесневскую… Хотя я содержание вашей книги пересказывал подруге, которая за границей живет, и она говорит: "Боже, это так интересно, я так люблю читать, какие мужики козлы". Я думаю, многим эта часть понравится, но мне первая показалась немного маловата. Вы как-то её расширять планируете?

– Я кое-что всё-таки приберегу. Про Примакова расскажу. Я сейчас не рассказываю не потому, что чего-то боюсь, просто это чужие секреты. Должно либо пройти время, либо я должна заручиться согласием, а в некоторых случаях я знаю, что согласие не получу.

– Михаил Леонтьев, сегодняшний пресс-секретарь Роснефти, вы с ним работали в газете "Сегодня", а потом на канале ТВ-Центр. Он такой пример либерала, который перешёл на сторону режима. Вы его ласково называете Мишкой и как-то его оправдываете, говорите, что он искренне влюбился в Игоря Сечина, верит в то, что делает. Вы почему решили, что он там по любви работает, а не по зову кошелька в погоне за личным благополучием?

– Просто я его знаю. Мишке, во-первых, правда плевать на собственное благополучие. Во-вторых, я просто видела, мы все видели, как он раз в год влюблялся, причем насмерть, навсегда. Он навсегда влюбился в Бориса Фёдорова, в Виталия Найшуля, кто помнит такого экономиста, который придумал слово "ваучер". На генерале [Александре] Лебеде он чуть не женился – вдруг нет, разочарование. Чубайса любил, Гайдара любил. Потом полюбил Путина, но не так, как Лебедя. На Сечине он женился, правда, искренне. Он не может работать и любить людей неискренне, он искренний. Самое главное, что, когда я его описывала, я залезла читать его ранние статьи, а он-то не изменился, это просто мы не умели читать. Он и тогда в 90-е, когда слыл либералом, писал и говорил то же самое, просто тогда это считалось смелым чудачеством: про российскую государственность, про сильную руку. Он про это говорил, а мы не хотели слышать. Мы приняли его за своего, а он не свой, наша проблема, не его. Это во-первых. Во-вторых, я знаю несколько десятков людей, которым Мишка оплачивал лечение, пытался спасти и так далее. А то, что я считаю его нынешние взгляды людоедскими, так я с ним не работаю, не поддерживаю отношения, не подхожу.

Обидно, что новое поколение революционеров ни фига не знает о наших ошибках

"С главным пасечником Москвы меня мало что связывало, и меньше всего тогда, когда я работала на его канале ТВЦ. Физически я с ним пересеклась лишь однажды, и то вполне случайно. Меня в гримёрке телеканала причёсывала Лена перед эфиром, как вдруг стук да гром – не иначе, лягушонка в коробчонке едет. Это признаки понятные, чего тут непонятного, я кресло быстро освободила – и шмыг за зеркало.

Вошли Лужков и Цой, его бессменный пресс-секретарь, муж певицы Аниты, если кто такую помнит.

В гримёрку к Леночке они без свиты ходили, дело-то довольно интимное. Лужкова надо было попудрить перед эфиром, чтобы не блестел, обычная история.

Но Сергей Петрович Цой всегда руководил любым процессом.

– Вот здесь попудрите. И вот здесь. Теперь лобик. Теперь над лобиком. Теперь за лобиком.

И теперь я знаю, как правильно называть лысину. Хотя нормальное, вроде, хорошее слово – не то что некоторые".

– Вы пишете, что, работая на ТВЦ, с Лужковым особо не пересекались, но говорить про него плохо было нельзя, вы и не говорили. То есть внутренняя цензура уже тогда была?

– Вовсю! Тогда мы это так формулировали, кстати, я так до сих пор и формулирую: если ты чувак левый, не надо работать в газете "Коммерсантъ", работай в газете "Правда", а если ты правый, не надо работать на CNN, работай в Fox News, и не будет проблем со свободой слова. Другое дело, какого фига мы пришли на ТВЦ, мне до сих пор не понятно. Я пришла, чтобы помочь Мишке, я была уверена, что немножко попомогаю и вернусь, а оно вон как затянуло. А то, что Мишка пошёл к Лужкову, это было самое что ни на есть наступление на горло собственным убеждениям, что у меня, что у него.

– Вам, получается, стыдно за эту работу?

– Абсолютно нет. Мы просто не замечали существование Москвы и Лужкова. Это было прикольно, когда ты думаешь обо всей России, кроме Москвы.

– Пиком вашей карьеры был РЕН ТВ, где вы вели ежедневную аналитическую программу "24 с Ольгой Романовой", вас смотрела вся страна. Скучаете по тем временам?

– Нет, конечно. Я очень люблю те времена, но если бы сейчас надо было работать на телевидении – о боже.

– Нет?

Был век телевидения, я работала на телевидении, а сейчас век YouTube, я работаю на YouTube

– Конечно, нет. Во-первых, я всё время смотрю телевизор, я просыпаюсь, начинаю смотреть. Я смотрю Пивоварова, я смотрю Дудя, я смотрю Невзорова сначала на "Эхе", потом его отдельную программу, я смотрю Тамару Эдельман, я смотрю Шульман, я все время смотрю телевизор. Мне до фига ещё смотреть, я не успеваю смотреть телевизор. Но я, собственно, там и работаю, в этом телевизоре. А что происходит там, на большом телевидении, я понятия не имею. Жизнь, она в интернете, в YouTube, реальная жизнь, а там какие-то живые мертвецы. Был век телевидения, я работала на телевидении, а сейчас век YouTube, я работаю на YouTube. Завтра будет век TikTok, о'кей, я перейду в TikTok. Я полезла смотреть TikTok Навального полгода назад, вижу, тоже завёл. Да, староваты для TikTok, но что-нибудь придумаем.

– Мы староваты для TikTok или Навальный староват для TikTok?

– Мы все староваты для TikTok. Все, кто старше 20, староваты для TikTok.

– Очень смешная колонка 2005 года на "Компромате", которую вы приписываете Суркову, про то, что вы его вожделеете. Пишет в том числе: "Очевидно, что Романова типичный человек из прошлого, пусть и недавнего. Пик ее карьеры пришёлся на 1994–99 годы. По меркам того времени она была толковой, успешной экономической журналисткой".

– Там было написано: "Конечно, ее уволили, она же старая, ей скоро 40". Когда я уходила с РЕН ТВ, Сурков написал, что пик у меня был в 1994-м, а я считаю, что пик у меня был в 2011–12.

– Вы тогда вели митинги на Сахарова, входили в Координационный совет оппозиции. Нет ощущения, что проиграли тогда?

– Конечно, проиграли. Когда ты садишься играть, ты думаешь, что все время будешь выигрывать? Ну да, проиграли. Обидно только, что новое поколение революционеров ни фига не знает о наших ошибках. То, что, например, я вижу в Белоруссии – Координационный совет оппозиции просто один в один.

– А в России новые революционеры – это кто и какие ошибки они должны учитывать?

– Последний раз я видела вживую революционеров после 26 марта 2017 года, за что мне прилетело, что пришлось уехать. Меня совершенно поразило, что парни и девушки, которых мы защищали тогда в Тверском суде, ничего не слышали про "Болотное дело".

– Я так понял, что в этой книге вы в первый раз сказали о том, что против вас в России возбуждено уголовное дело, а не доследственная проверка, как раньше вы сообщали. Почему раньше про это не говорили и какие перспективы у дела?

– На сегодняшний день у меня их четыре.

– Где вы проходите подозреваемой?

– В одном деле я просто обвиняемая, но оно смешное, одно из последних. 1 апреля этого года Госдума приняла новую статью уголовную, 207.1, фейки про коронавирус, а 9 апреля у меня уголовное дело, по новой статье я первая!

– Но это не то дело, из-за которого вы уехали в Берлин?

– То, из-за которого я уехала, оно до сих пор. Я после 20-го раза перестала считать. Его много раз возбуждали, отправляли на проверку, закрывали, сейчас опять что-то происходит.

– Вы правозащитник или журналист? Я помню, что вы из журналистики уходили, но сейчас вроде как вернулись.

У меня есть сторона, я веду свою линию. Я слышала другое мнение, третье мнение, могу себе позволить его не транслировать

– Я публицист. Я не могу быть журналистом, все привыкли меня называть журналистом, я перестала спорить. Конечно, я публицист, потому что у меня есть сторона. Журналистика – это минимум две точки зрения, всё-таки отстранение себя. А я не собираюсь отстраняться, хватит. Хватит себя отстранять. Кто воевал, имеет право. . Мне 54 года, делаю что хочу.

– Насколько вам комфортно жить и работать за границей? В том смысле, что нет ощущения, что оторвались от родины, не чувствуете, что там происходит?

– Слава тебе господи, я не Владимир Ильич Ленин в цюрихской библиотеке. Время другое. Если я управляю организацией, занимаюсь отсюда уголовными делами, которые хорошо знаю, что тут чувствовать? Кто чувствует Россию? Путин? Да я лучше её чувствую, чем Путин. Я чувствую и понимаю Россию лучше, чем Путин!

(Из главы "Тюрьмы народов мира. Скандинавия")

– А пойдёмте в наш тюремный храм божий.

Отличная идея. С попом поговорим. Идём, заходим в тюремный супермаркет, и лучше вам не знать, что там продают. Но кое на чём, кроме фуа-гра, я сосредотачиваюсь.

– Простите, тут у вас эротические журналы.

– А, да, как раз свежие номера.

– Э. А у нас это запрещено.

– Почему?

– Наверное, чтобы не дрочили.

– А что в этом плохого? Это снижает тестостерон и всякую там агрессию.

Надо же, а я и не подумала. Похоже, не я одна. А кстати, почему у нас в тюрьмах запрещена порнуха? Чего такого-то?

Да, про порнуху надо отдельно подумать, а пока идём в храм божий тюремный.

– Здрасьте, девушка... В смысле святой отец? Вы священник? Как к вам обращаться?

– Камилла.

– Простите, вы замужем?

– И трое детей.

Перед нами – перед советской, фактически, делегацией, я так себя и ощущала – стоит девушка двухметрового роста, с зубами, ногами, улыбкой, фактурой, фигурой, в джинсах, в кроссовках, и с накинутой на плечи – как её? Сутаной? Вот с ней.

– Камилла.

Ну то есть много вопросов, помимо: "Вы точно тюремный священник?"

Дальше мы говорим, говорим, говорим, говорим. Мне сейчас кажется, что Камилла была первым в моей жизни священником. Я крестилась самостоятельно в десятом классе, за два месяца до смерти Брежнева, это было нелегко, я долго искала церковь и батюшку, который бы по правде покрестил комсомолку, а не по фигу. Не очень повезло, это был просто запретный ритуал. Я как-то сразу во всём этом разочаровалась и больше к церкви близко не подходила. Потом время от времени мы нервно сближались, чтобы снова разбежаться. Конечно, Бог в церкви не живёт, это я теперь точно знаю, я его там долго искала. А вот в тюремном священнике с острова Фюн красотке Камилле он ещё как жил".

– Расскажите про ваш сегодняшний проект, кстати, вы про него в книге ничего не пишете.

Мы с большим удовольствием возьмем грант нежелательной организации, правда, нам не дают

– Не успела. В марте я её сдала, и в марте мы открылись. Проект, который мне ужасно нравится. Он называется My Russian Rights, а по-русски "МЫР". Много хороших сразу стихов с этим: "Трактор в поле дыр-дыр-дыр, мы за мыр, мы за мыр". Это канал о правах человека. Это истории "Руси сидящей". Их надо снимать, их надо показывать. Сейчас, конечно, страшно все увлечены Белоруссией. У нас редакция три человека, три бабы собрались и говорят: всё, ребята, Беларусь, завтра Беларусь, "Жыве Беларусь!" Параллельно снимается кино, до этого снимали кучу фильмов про разных людей, которые так или иначе были связаны с "Русью сидящей".

– У вас какая-то есть команда в России?

– Не скажу. Это наше ноу-хау, мы тут всяко пробуем. Интервью мы в основном берем по скайпу сейчас в пандемию, а кино снимаем.

– А деньги откуда?

– С бору по сосенке. У нас нет, к сожалению, большого нормального гранта. Вообще "МЫР" начался с того, что агентство адвокатов пожертвовало на это дело 5 тысяч евро, мы так стартовали.

– То есть это пожертвования в основном?

– Были пожертвования. Потом у нас был довольно крупный англо-американский грант – это до ста тысяч. Благо мы не российская организация, нам глубоко насрать на иностранные агентства, нежелательные организации. Мы с большим удовольствием возьмем грант нежелательной организации, правда, нам не дают.

– Перед тем как вышла книга, разразился скандал с вашим сыном Дмитрием, который вас обвинил, что вы его квартиры лишили. В книге вообще про детей ни слова, кроме того, что они родились. Почему так?

Странно было посередине жизни это всё писать, но вдруг забуду

– Мои дети никогда не любили, чтобы я о них рассказывала. Они выпросили с детства: мама, это твоя жизнь личная, а это наша жизнь. Я выдрессировалась абсолютно. С сыном у меня плохая история уже давно, много лет. Мне очень жаль, что это вылезло в публичное пространство, в публичную плоскость. Оно могло не вылезти, но, к сожалению, вылезло. Дочь моя в Берлине с мужем и котом. Аня страшно увлечена строительством общепитов, она очень любит работу, связанную с необычным умением готовить.

– Какая-то реакция была на книгу от тех, кто в ней упомянут?

– Больше всего я боялась реакции Ирены [Лесневской]. Я увидела в фейсбуке, она написала, что послала водителя, сейчас книжку привезут. На этом месте я легла в гроб и закрылась. Она не звонила мне три дня. Тут она позвонила, сказала: "Да, вау, ты вообще. Я, конечно, все про себя [сначала] прочитала". Потом: "Ну давай с тобой теперь всё обсудим [про мужа]".

– Алексей Козлов как-то проявился?

– Нет, он не может проявиться, сразу огребёт.

– Что-то ещё важное забыли обсудить?

– Пожелай мне второго и третьего тома. У меня было ощущение, что я сейчас напишу, поставлю точку, и я всё – Моцарт, "Реквием".

– Мне не хватило, честно говоря, я бы ещё почитал.

– Я бы ещё пожила немножко. Странно было посередине жизни это всё писать, но вдруг забуду. Лучше на второй том дальше пойду.

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG