30 марта исполнилось бы 80 лет советскому диссиденту, историку и правозащитнику, одному из основателей и многолетнему главе правления Международного общества "Мемориал" Арсению Рогинскому. Он посвятил жизнь исследованию сталинских репрессий и защите прав человека. Рогинский умер 18 декабря 2017 года в Тель-Авиве. Юбилей правозащитника совпал с новым витком репрессий российской власти против Международного общественного движения "Мемориал".
Минюст России обратился в Верховный суд с иском о признании его экстремистской организацией и о запрете деятельности движения на территории России. Дело будет слушаться 9 апреля в закрытом режиме. В конце 2021 года российские власти ликвидировали Международный "Мемориал" и Правозащитный центр "Мемориал". Центр был также признан "иностранным агентом", а движение "Мемориал" – нежелательной в России организацией.
Многие участники "Мемориала" неоднократно преследовались российскими властями в связи с их антивоенными высказываниями или деятельностью. Часть активистов продолжает работу за рубежом, в частности, там действует программа "Мемориал. Политзаключённые". В 2022 году Международный "Мемориал" стал одним из лауреатов Нобелевской премии мира.
Арсений Рогинский родился 30 марта 1946 года в Вельске Архангельской области. Окончил историко-филологический факультет Тартуского университета, где учился у Юрия Лотмана. В 1970-80-х годах занимался самиздатом, редактировал исторический сборник "Память", за что в 1981 году был осужден на 4 года заключения. С момента создания организации "Мемориал" в конце 1980-х годов, активно участвовал в её работе, с 1998 года возглавлял правление Международного "Мемориала".
В фильме "Право на память" режиссёра Людмилы Гордон, который вышел в 2018 году, Рогинский откровенно рассказывает о своем рождении в ГУЛАГе, гибели отца, правозащитной деятельности и важности сохранения исторической памяти о репрессиях.
Вспоминая Арсения Рогинского, писатель и публицист Виктор Шендерович назвал его одним из лучших людей, которых ему довелось знать: "В его облике и манере держаться не было ничего героического. Историк, негромкий человек, он даже на суде над собой, в брежневском 1981-м, говорил в последнем слове про интересы исторической науки... Его многолетнее служение исторической памяти и кристальная честность (интеллектуальная, в том числе) были редчайшим образцом поведения. До той окончательной гнойной ямы, в которую Путин опустил Россию, Рогинский не дожил, но перспективу-то понимал яснее многих. И, всё понимая, продолжал делать то, что должно. Ибо знал: Deus conservat omnia. Бог сохраняет все. И ничего не напрасно".
Арсений Рогинский не раз бывал в гостях у Радио Свобода. В одной из передач "Алфавит инакомыслия" он рассказывал о свой жизни и работе в Советском Союзе:
Мне так мучительно неприятно всегда говорить о себе
"Мне всегда так мучительно неприятно говорить о себе. В 1962 году я закончил школу, очень рано, 16-летним, подал документы на филологический факультет Ленинградского университета. Меня не приняли, потому что я набрал слишком мало баллов. Я потом понял, что не потому, что 18 было слишком мало, а по целому набору причин. Тогда отдавалось преимущество тем, кто прошёл армию или имел какой-то рабочий стаж, это же были хрущевские годы. У меня этого не было, не стажник, не комсомолец. И к тому же ещё еврей, что, в общем, имело тоже значение для поступления в университет в те годы. Хотя никаких прямых директив не было, но на самом деле евреев старались всё-таки принимать поменьше, ограниченно. Дальше мне просто в жизни повезло. Я увидел объявление, что, мол, те, кто хочет с баллами, полученными в Ленинградском университете, поступить в Тартуский, могут прийти на собеседование в такую-то комнату, прямо в приёмной комиссии, куда я пришёл забирать документы.
И я пошёл, выдержал это собеседование, и меня с этими баллами приняли в Тартуский университет. В общем, стал я учиться в Тартуском университете, где быстро очень стал учеником Юрия Михайловича Лотмана, замечательного, тогда молодого, 40-летнего филолога. И стал заниматься XVIII и XIX веками, которыми честно и прозанимался до конца университета. Очень быстро двигалась история: Хрущёв, снятие Хрущёва, арест Синявского и Даниэля… Это же происходило где-то далеко, в Москве, но также нас касалось. Перед этим ещё случился арест Бродского, и это тоже как-то нас касалось. Всё это в наших головах как-то прокручивалось, и эволюция тоже была вполне характерна. Потому что, когда я поступил в университет, был издан "Один день Ивана Денисовича", книга, которая оказала на нас большое влияние, а когда я окончил университет в 1968-м году, был ввод войск в Прагу.
Мы придумали издавать сборник, посвящённый советскому террору, и это в 1981 году меня привело в лагерь
После окончания университета я оказался снова в Ленинграде, где через несколько лет и я, и целая компания моих друзей, – мы уже стали более-менее профессионально интересоваться вот тем прошлым, которым сейчас занимается общество "Мемориал". Потом придумали издавать сборник, посвящённый советскому террору, воспоминаниям о нем, стали собирать документы. И это в 1981 году меня привело в лагерь. Ну, конечно, там с какого-то периода, и довольно быстро, стало мешаться КГБ, то есть надо было заботиться о том, чтобы к ним в руки не попали всякие эти исторические материалы. Но они к ним так и не попали, этим мы больше всего были озабочены.
Конечно, КГБ довольно быстро узнало о наших занятиях. Сколько-то там, много довольно-таки обысков прошло. По дороге меня выгнали с работы, из школы, где я работал учителем. Есть люди, которые могут взять и эмигрировать. Но ведь очень много хороших, прекрасных людей эмигрировали тогда, как эмигрируют и сейчас из России. Но я чувствовал, что я не могу, вот и всё. Я не то что бы говорил: "Нет, нет, я отказываюсь уезжать!" Я таких слов не говорил. Они мне сказали: "Вот, вам десять дней на размышления". – "Ну, хорошо", – сказал я и ушел. Но я понимал, что я не могу уехать. Тут же главное – соответствовать себе".
Давление на "Мемориал", в котором долгие годы проработал Арсений Рогинский, происходит на фоне войны России против Украины, попытке стереть память о массовых сталинских репрессиях и реабилитировать палачей. О Рогинском, его работе и гонениях на тех, кто пытается сохранить историческую память, говорит правозащитник Александр Черкасов:
Арсений оказался человеком с очень развитым чутьём на людей, с чутьём недавнего лагерника
– Я о нём всё время вспоминаю. Арсений Борисович для меня – это учитель. У многих бывают сложные жизненные ситуации. Я точно знаю, что в них делать не стоит, потому что этому меня тоже научил Рогинский, один из главных людей в моей жизни. В "Мемориале" он появился не с самого начала. С самого начала были Юрий Самодуров, Лев Пономарёв, Вячеслав Игрунов. А когда эта инициативная группа уже появилась, с ней решили пообщаться старые диссиденты – Сергей Ковалёв, Лариса Богораз, Александр Даниэль и Арсений Рогинский. Это было в мае 1988 года, они поговорили и поняли, что это "свои". И дальше продолжили вместе. Арсений оказался человеком с очень развитым чутьём на людей, с чутьём недавнего лагерника, с чутьём любимого ученика Юрия Михайловича Лотмана. Он был очень важен в своей многогранности, при этом никогда не выставлял свою персону на первый план.
Он был в начале очень многих дел, очень многих сюжетов, очень многих начинаний, но не ставил там своей подписи, потому что важнее было дело, а не авторство. Он был историком-архивистом, настоящим следопытом, поэтому умел не оставлять следов. Рогинского вы увидите во многих местах, где не ожидаете встретить. Ну, например, в произведении Сергея Довлатова "Заповедник", где герои обсуждают, что директор Пушкинского музея-заповедника Семён Гейченко хочет сделать из этого исторического места парк культуры и отдыха. "На дубу повесил цепь, так её тартуские студенты украли и утопили в пруду. Молодцы структуралисты", – отмечает рассказчик, то есть Довлатов. У этих студентов есть вполне конкретные имена, одним из них был Арсений Рогинский. Не дать превратить историю в парк культуры и отдыха – собственно, в этом и была вся его жизнь.
Ликвидация "Мемориала", закрытие музея ГУЛАГа или принятие закона об ответственности за отрицание геноцида советского народа – это разные косточки одного динозавра
На последние новости о ликвидации "Мемориала" и попытке объявить его экстремистской организацией Рогинский отреагировал бы как палеонтолог, увидевший, как исследуемый им динозавр восстает из костей, обретает плоть, чешую, перья и начинает двигаться. Потому что это этот динозавр и был предметом его исследования. Советская компания репрессий 1930-х или 1970-х годов имеет свою логику. Я думаю, в истории с ликвидацией "Мемориала" и в нынешней истории он бы проявил себя как исследователь. Мне очень не хватает его для обсуждения именно таких вещей. К сожалению, мало кто воспринимает это именно так. Дело в том, что ликвидация "Мемориала", закрытие музея ГУЛАГа или принятие закона об ответственности за отрицание геноцида советского народа – это разные косточки одного динозавра. Это часть целой государственной программы, которая повторяет советские практики.
Это делается не просто для того, чтобы удовлетворить амбиции военно-исторического общества. Ведь мы видели другую игру с историей войны, которая велась примерно с 1990-х годов. Трансформация памяти о войне происходила от лозунга "больше никогда" до "можем повторить". То же самое происходило с памятью о сталинских репрессиях. Концепция о подходе к ним значительно пересмотрена, памятные таблички снимаются, памятники Сталину восстанавливаются. Оправдание репрессий – это очень инструментальная вещь, а не любовь к абстрактному злу. Нормализация репрессий в прошлом имеет целью нормализацию репрессий в настоящем как легитимного способа управления страной. Появление экстремистских и террористических дел создаёт основу для категориальных репрессий просто по принадлежности к каким-то организациям. Это вполне инструментальный ход, облегчающий работу гражданину следователю. Потому что если человек отнесён к такому сообществу, дальше доказывать его индивидуальные деяния не нужно. И в этом безумии есть система, – уверен правозащитник Александр Черкасов.
