Приветливый мужчина сдержанно рассказывает, как выжил под пытками во время оккупации Херсона. Это Павло Шмулевич, староста синагог еврейской общины Цюриха. Этому разговору предшествовали годы терапии. Но уже через два месяца после освобождения он снова посвятил себя любимому увлечению: запускал змеев – на этот раз на фестивале в Италии.
Павло Шмулевич родился в Херсоне в 1991-м – в год провозглашения независимости Украины. Окончил одну из старейших в стране еврейских школ. В 2004 году впервые посетил Израиль и увлекся воздушными змеями. В 2017-м основал Украинскую ассоциацию воздушных змеев. "К нам присоединялись кайтфлаеры – поклонники воздушных змеев – со всей страны. Потому что в Херсонской области есть все виды ветров – морской, степной, пустынный, как в арабских странах, и речной возле Днепра".
Начало войны
В 2022 году Шмулевич работал главным консультантом в Национальном институте стратегических исследований при президенте Украины, годом ранее он получил степень доктора по экономике в Херсонском национальном техническом университете. Занимался стратегическим развитием регионального туризма, в том числе проектом "Херсон – столица воздушных змеев Украины". "А теперь многие территории, на которые у нас были планы, оккупированы Россией, большие участки заминированы. Про Алешковскую пустыню, плавни Днепра боюсь и думать. Там уже пятый год идет война, а ведь это локации международного уровня", – с грустью рассказывает он.
Был 2014 год, Крым, Донбасс. Но полномасштабная война? В это вокруг меня не верил никто
По словам Шмулевича, в его окружении до 24 февраля 2022 года война России против Украины считалась невозможной: "Был 2014 год, Крым, Донбасс. Но полномасштабная война? В это вокруг меня не верил никто". Когда российские войска сосредоточились вдоль украинской границы, Херсон жил как обычно. Только что прошли региональные соревнования воздушных змеев. О российском вторжении Павло узнал утром из рабочего чата, где обсуждали происходящее: "В тот же день мой шеф в институте Олександр Максименко и его жена, тележурналистка Анжела Слободян, доехали до Антоновского моста через Днепр, видели взрывы и сняли видео". Сначала российская армия обошла город с населением 280 тысяч человек.
Херсон оказался в блокаде. Артобстрелы начались 1 марта. Мост через Днепр контролировали российские военные. Перекрывались проезды на Николаев, дороги минировали, появились блокпосты. Российские солдаты обстреливали гражданские автомобили. Среди населения нарастала паника. Мэр Игорь Колыхаев был среди немногих из руководства, кто оставался в Херсоне. Больше месяца с начала вторжения он работал в администрации под украинским флагом. Именно его усилиями херсонцы стали получать бесплатный хлеб, работали банкоматы и открылись супермаркеты, что предотвратило угрозу мародерства. В апреле оккупационная власть потребовала, чтобы Колыхаев покинул мэрию. Он продолжал работать из другого офиса, но его полномочия стремительно сокращались.
Шмулевич и Максименко были с мэром часто на связи. Они также регулярно отправляли в Киев аналитические отчеты о жизни оккупированного города, формулировали, что ожидается от центральной власти. Анжела Слободян четыре месяца передавала из оккупированного Херсона репортажи для украинского телевидения. Интернет становился всё менее доступен. Новые власти вводили рубли, завозили продукты низкого качества, в основном из так называемых "ЛНР" и "ДНР". В июне связь, которую обеспечивала Украина, почти полностью пропала. Появились российские сим-карты, предназначенные только для оккупированных территорий. Стали пропадать люди.
"Нашествие". Документальный фильм Анжелы Слободян
Тюремные мытарства
Игоря Колыхаева забрали среди бела дня 28 июня. За Павлом Шмулевичем пришли ближе к вечеру 6 июля: "Мама участвовала в группе взаимопомощи, которые горожане создавали в оккупации. Она ушла навестить пожилых подруг и закрыла квартиру своим ключом с той стороны. Вдруг стали ломиться в дверь: «Открывай, полиция!». Били в дверь тяжелыми бутсами: «Открывай, сука!» Ворвались шестеро в камуфляже и балаклавах, повалили на пол лицом вниз, били ногами. Боль не чувствовал, только унижение".
Боль не чувствовал, только унижение
"Думал, не придем? Что ты там кому писал? Сейчас всё найдем, не волнуйся!" Они знали, зачем пришли, обыска как такового не было, разбросали вещи, забрали оргтехнику, мобильник, нашли деньги: "Это вам больше не нужно, мы забираем". Бросили несколько купюр, как подачку. Руки связали за спиной, на голову – мешок: "На выход!". Затолкали в машину и увезли. 70-летняя мать – Сусанна Шмулевич – искала сына в военной комендатуре, СИЗО и других учреждениях.
Павло оказался в изоляторе временного содержания на улице Теплоэнергетиков. До последнего не знал, ни где он, ни что c мамой: "Всем передачку приносили, а тебе, Шмулевич, ничего нет". Принимали узников одинаково: "Лицом к стене! Шире ноги! Шире ноги!". Били резиновой дубинкой по ногам. Шмулевича – в "двадцатку", второй этаж. В камере, рассчитанной на двоих, – семеро, пошли расспросы. "Что делал? – Ничего, просто аналитик. – Военную технику снимал? – Нет. – Точно нет? Пару дней – и отпустят".
Здание было наполнено стонами и криками. Каждый знал свои роли. Всякий раз, когда открывались двери, заключенные кричали: "Слава России! Слава Путину! Слава Шойгу!". Вечером и утром пели гимн России. 7 июля привели на допрос: "Знаешь, кто мы? ФСБ!". На допросе Павло отвечал прямо – всё и так можно было проверить. "Учился в Израиле? – Да. – Агент «Моссада»? – Нет. – Какая подготовка? Звание? Всё равно узнаем! Сядешь на 30 лет за шпионаж!" Допрашивали около четырех часов. "Если говоришь правду, через пару дней отпустим". Это был единственный допрос.
Во второй половине дня отпирается железная дверь: "Шмулевич, иди сюда!". Росгвардейцами, вероятно, призывниками, командовал более старший по возрасту и званию, на вид около пятидесяти. Вопросов не задавал: "Я был в Чечне! В Грузии! Хана вам, украинчики! Это война! На! На! На!". Ему нравилось избивать беззащитных. Затем они прикрепили к ушам узника клеммы и стали крутить ручной генератор.
В Херсонском ИВС, по словам Павла, регулярно унижали заключенных и систематически жестоко избивали их, лишали пищи, воды и сна. Заставляли заключенных выполнять определенные действия под угрозой наказания других узников. Пускали через тело электрический ток, некоторым – через гениталии. Применяли сексуализированное насилие и другие пытки. Физические истязания и психологические издевательства продолжались круглосуточно. Был лишь один конвоир, который, кажется, не участвовал в пытках.
В тюрьме заключенные всё делают сами. Уборка, готовка, кормёжка раз в сутки – отбросы. Медпомощи никакой, полчища крыс и тараканов, жуткая антисанитария. Шмулевича назначили к уборщикам. Ему часто приходилось мыть полы, залитые рвотой и кровью.
Я видел их лица, это были выродки
С конца июля военную обслугу изолятора заменили надзиратели из российских тюрем. Режим стал менее жестоким. Истязания ужесточались, когда приезжала пыточная команда ФСБ. Как уборщик Шмулевич имел доступ во многие помещения: "Я видел их лица, это были выродки. Мы держались, при стрессе иммунитет повышается". Он был истощен, терял здоровье. О том, что в тех же застенках в то лето удерживались Анжела Слободян, Олександр Максименко, Игорь Колыхаев, Шмулевич узнает гораздо позже. "Каждую ночь мне снилось, что меня выпустили, встречаюсь с мамой… проснулся… ничего не изменилось. Тяжелая реальность угнетала, словно мирной жизни не было и никогда не будет. Я ежедневно молился, чтобы выйти. Надежда угасала, и 30 лет тюрьмы уже казались возможными".
"13 августа: «Шмулевич, с тобой хотят поговорить». Хорошего не ждал. Привели. Фээсбэшник в балаклаве. «Осознал? Сотрудничать готов? Пиши: "Я, такой-то, поддерживаю правительство РФ, [обязуюсь] сообщать, если кто-то будет действовать против РФ, дата, подпись. Написал? Всё, свободен". Я ничего не понимал. «У тебя есть что-то в камере? Поднимись, забери». Сокамерники были в наряде, не попрощались. А у нас уговор, кто первый выйдет, принесет передачки. И на следующий день я вернулся с продуктами – уже свободным. Открывает дядька в балаклаве: «О, Паша, тебе мало, что ли? – Да нет, ребятам тут принес. – Молодец, всего хорошего, до свидания".
В Швейцарии
Из Херсона Павло с мамой выехали ранним утром 29 августа. Были люди, которые вывозили украинцев на микроавтобусах с оккупированных территорий, в том числе через Симферополь, Крымский мост, Владикавказ, по Военно-Грузинской дороге через Верхний Ларс – в Тбилиси. На блокпостах останавливали, проверяли документы, допрашивали. На Перекопском перешейке в Армянске допрашивали восемь часов, сняли отпечатки пальцев. Шмулевич всем отвечал одинаково: задержали в Херсоне, проверили, освободили, мама боится бомбардировок, отвезу маму и вернусь работать на новую власть – чего он делать, естественно, не собирался. Выдохнул, когда увидел горы, и грузинские пограничники сказали: "Ты покинул ад".
– У вас были украинские загранпаспорта?
– Да. Но ехали мы в неизвестность. У мамы из-за психологического истощения парализовало на несколько дней правую руку. В Тбилиси в еврейской общине нас накормили, поселили в отель, предложили оплатить дорогу. Мария из Украинской ассоциации воздушных змеев, которая к тому времени получила защиту в Швейцарии, дала нам координаты еврейской общины Цюриха. Решились. 9 сентября самолет приземлился в аэропорту Цюриха. А на следующий день меня увезла скорая помощь с непонятным кровотечением. В общине мне дали контакты русскоязычных медиков. Ежемесячно были встречи с врачом-психиатром, еженедельно – психотерапевтом. Выяснилось также, что в заключении мне сломали ребра и лицевую кость. Психотерапевт была из Израиля, знала, как помочь человеку, у которого посттравматический синдром. Уже в октябре я участвовал в фестивале воздушных змеев в Италии. И даже представить не мог, что на психотерапию потребуется два с половиной года.
– Как вы себя чувствуете в Швейцарии?
– Мы с мамой получили социальную защиту, медицинскую помощь, всё необходимое для жизни. Первые два года была блокировка ко всему, что связано с Херсоном, не вспоминалось довоенное. А последний год чувствую сильную ностальгию по мирному Херсону. Сейчас он частично разбит, разрушен, друзей там почти не осталось, разъехались. Умом понимаю, что прошлого не вернуть. И одновременно есть сильное желание вернуться в тот Херсон, которого уже нет. В Швейцарии я, скорее всего, всегда буду в гостях. С этим нужно жить: работать, интегрироваться и помнить дом, который был.
С этим нужно жить: работать, интегрироваться и помнить дом, который был
– Чем занимаетесь в Цюрихе? Вы говорите по-немецки?
– Я говорю на украинском, русском, немецком, английском и иврите. С 2024 года служу старостой синагог в городской Еврейской общине Цюриха. Среди моих обязанностей – администрирование и сопровождение богослужений в синагоге. В Херсоне я служил несколько лет ассистентом раввина Херсонской области, и это помогает мне лучше интегрироваться в Швейцарии. Постепенно возвращаюсь в свою профессию ученого-экономиста как научный сотрудник на факультете экономики Университета Цюриха. Кроме того, работаю в консалтинговой фирме Барбары Херинг. Она швейцарский политик, член Международной комиссии по пропавшим без вести (ICMP).
– Встречались с российской пропагандой в Швейцарии?
– Однажды один незнакомый человек, поняв, что я украинец, стал мне по-немецки объяснять, какой Путин молодец – все делает правильно. Наверное, не будь психотерапии, я бы ему по роже съездил, а так послушал и отошел. Считаю таких людей больными на голову, а потому нет смысла им что-то объяснять – не переубедишь. Но, на мой взгляд, это скорее исключение, хотя в таких вопросах, естественно, многое зависит от круга общения.
– Кто вы в Швейцарии – религиозный еврей или украинский беженец?
– Тут я себя чувствую религиозным евреем и украинским беженцем. Хотя иногда приходится слышать упреки от швейцарцев, мол, твои соотечественники сидят на пособиях, деньгах налогоплательщиков. Люди разные, и некоторым очень трудно понять, что творит с человеком война. Почти всё, что составляло основу жизни, потеряно: дом, работа, быт, круг общения, развлечения, прошлое и будущее, как ты его себе представлял, сидя на берегу Днепра. Невозможно по приказу отключить один образ жизни и включить другой, нужны время, выдержка, сочувствие.
В Херсоне я себя чувствовал религиозным евреем и гражданином Украины. Украина – родина хасидизма, религиозного течения в иудаизме. В нашем юго-восточном регионе столетиями живут люди разных этносов и культур, есть болгарская община, крымскотатарская, армянская, вьетнамская, греческая, немецкая, азербайджанская, польская, корейская и другие. Швейцарское общество тоже разнообразно, и это его сильная сторона. Новейшие волны эмигрантов в Швейцарию связаны как с войнами, так и с миграцией квалифицированных кадров, так называемых экспатов.
Это политический вопрос для самих швейцарцев, которые сейчас думают об ограничении миграции. Для мигрантов важно изучать язык и культуру, работать, платить налоги, это дань уважения новой стране.
"Всё едино – я не один"
– Недавно вы рассказали в Цюрихе о своем пребывании в российской тюрьме на встрече "Похищенные и пропавшие без вести украинцы", проведенной по инициативе нескольких общественных и гуманитарных организаций. Что вас побудило участвовать?
– Мы говорили о гражданских заложниках, пропавших без вести, похищениях и пытках людей. Участвовала украинский депутат Олена Хоменко, члены семей украинских узников. По данным правозащитников, среди пропавших без вести и заключенных российских тюрем – десятки тысяч гражданских украинцев, некоторые числятся такими с 2014 года. Это международное преступление. Справедливо будет обменять военнопленных всех на всех, а украинцы-гражданские узники должны быть немедленно освобождены без предварительных условий.
Решив участвовать во встрече, я понял, что могу впервые публично рассказать свою историю. На свободе я могу говорить за тех, кто сейчас в плену. Говорить об этом трудно. Создана сеть взаимопомощи украинских мужчин, которые прошли через плен и пытки – Alumni. В нее я вступил в прошлом году. За последние два года несколько участников нашей организации умерли в возрасте 40-50 лет, не выдержав пережитого. Для меня медицинская помощь в Швейцарии была фактически бесплатной. К сожалению, в Украине сегодня психиатров и психотерапевтов не хватает. И мне сейчас очень трудно представить, как страна будет восстанавливать мирную жизнь, когда солдаты вернутся с фронта после окончания войны.
– Европейцы понимают масштаб трагедии?
– Я чаще общаюсь с преподавателями, врачами. Это образованные люди. Они обычно понимают масштабы трагедии и одновременно не верят, что война может прийти в Швейцарию. А я после пережитого не так в этом уверен. Кто не был беженцем или участником боевых действий, не пережил оккупацию, плен, тому это понять трудно. Думаю, людям в любой стране полезно знать, как вести себя при обстрелах, терактах, атаках дронов и так далее, как отличать надежную информацию от пропаганды.
– Что должно произойти, чтобы вы вернулись в Херсон?
– Нам всем нужен надежный и долгосрочный мир. Я вернусь в Херсон, если будет безопасно. Мы надеемся на победу Украины, верим и приближаем это. Но остановка войны, перемирие, далеко от безопасного мира. Россия систематически совершает военные преступления и преступления против человечности. Я не хочу возвращаться в Херсон, пока по ту сторону Днепра стоят российские войска. Не хочу просыпаться под обстрелами – с ощущением, что всё может повториться.
В небе любой страны должны летать воздушные змеи, а не ракеты и дроны, как сегодня. До этого о дронах мы знали по фестивалям кайтфлаинга, потому что с дронов удобно снимать со всех сторон воздушных змеев. Но сейчас у дронов совсем другой контекст. Для меня как религиозного человека важна идея кайтфлаинга: стоя на земле и запуская змея, человек всегда смотрит вверх и чувствует связь между землей и небом. Это одновременно международная, еврейская и хасидская идея. Я верю, что земля не сама по себе, есть что-то на Небе, что выше меня. Значит, Всевышний хотел, чтобы я пережил то, что было. И когда я запускаю воздушного змея, чувствую: все едино – я не один, – говорит Павло Шмулевич.
Когда я запускаю воздушного змея, чувствую: все едино – я не один
Во время российской оккупации Херсона в изоляторе временного содержания по адресу улица Теплоэнергетиков, 3 незаконно удерживались около 700 граждан Украины. На конец 2024 года пострадавшими признаны 183 человека, установлено, что один из них был замучен. По данным украинских правоохранителей, при отступлении в октябре 2022 года по меньшей мере 60 узников этого изолятора россияне вывезли на левый берег Днепра. Пыточных на оккупированной украинской территории и в России больше сотни.
Анжела Слободян и Олександр Максименко прошли в Херсоне через пыточную тюрьму и выжили. В 2023 году при поддержке Евросоюза Анжела сняла документальный фильм "Нашествие" ("Навала") об оккупации Херсона и выступила перед международным трибуналом в Гааге. Игорь Колыхаев до сих пор в российском плену.
