В плену он сочинял стихи и не мог записать их, поэтому хранил в памяти. Это был способ не потерять себя в условиях бесчеловечного содержания, унижений, избиений и пыток. Там у Сергея Несвита развился туберкулёз. "Они верили, что спасают мир от нацизма", "убеждали нас, что мы преступники", повторяли, что мы "на территории, где не действуют никакие законы", – говорит Несвит, до войны занимавшийся наукой, а впоследствии ставший военнослужащим ВСУ.
До войны Несвит исследовал творчество поэта Василия Стуса и преподавал украинскую литературу в Донецком национальном университете. В 2015 году он оставил научную работу и мобилизовался.
Полномасштабное вторжение России в Украину он встретил в Донецкой области, а впоследствии оказался среди защитников "Азовстали" в Мариуполе. В мае 2022 года по приказу высшего военного командования Сергей попал в плен. Его держали в заключении в Оленовке, Таганроге и Ижевске.
В плену, где под угрозой наказания запрещали делать любые записи, он сочинял стихи и запоминал их строка за строкой – это был почти единственный способ сохранить размышления о пережитом и не потерять себя. 23 мая 2025 года Сергея освободили во время обмена пленными по формуле "1000 на 1000". После реабилитации в Киеве бывший учёный, а теперь - военный снова вернулся на службу.
В интервью проекту украинской службы Радио Свобода "Донбасс Реалии" Сергей Несвит рассказал об обороне "Азовстали", тюремных больницах и пытках, лжи россиян об обменах, жизни в "сердце тьмы", а также о том, как поэзия помогла ему выжить.
– Вы преподаватель украинской литературы. Что побудило вас взять в руки оружие и присоединиться к вооруженным силам?
Я понял, что в такое время нельзя находиться где-то в другом месте, кроме как встать на защиту Украины
– Моей основной специальностью была научная работа, а преподавателем я скорее был по совместительству. Однако и научная работа, и преподавательская деятельность были между собой тесно связаны, это одно целое. До 2014 года я не представлял себя военнослужащим, а занимался научной деятельностью в прекрасной области – украинской филологии, и вполне комфортно себя там чувствовал. Но всё изменилось с началом вооруженной агрессии России.
Это изменило приоритеты. Я понял, что в такое время нельзя находиться где-то в другом месте, кроме как встать на защиту Украины. Я осознавал, что, не имея военного опыта, возможно, не такую уж большую пользу могу принести вооруженным силам. Но другого пути я для себя не видел.
– В чем заключалась ваша научная деятельность в области украинской филологии? Что именно вы исследовали?
– Я занимался непосредственно исследованием творчества Василия Стуса.
Это была тема моей будущей диссертации и научной работы в нашем университете. Потому что тогда на кафедре истории украинской литературы и фольклористики филологического факультета (в то время он назывался просто Донецкий национальный университет) мы занимались тем, что активно работали над проектом, который включал в себя присвоение имени поэта университету, тиражирование его творчества и изучение его литературных достижений.
Проводились конференции, в которых я участвовал как организатор и как непосредственный участник. Жизнь в этом плане кипела. Поэтому это, пожалуй, во мне осталось. Филологический опыт сопровождает меня и сейчас, в военное время, точно так же.
– Исследование личности Стуса или изучение его поэзии каким-то образом повлияло на решение пойти в армию?
– Сама личность Василия Стуса уже является примером мужества и самоопределения в жизни. Он для меня оставался одним из образцовых представителей украинской нации, которые точно знают, что и как нужно делать в конкретные, очень серьезные и тяжелые времена как для себя, так и для своего государства.
– Как события Революции Достоинства и российского вторжения в 2014 году в целом ощущались в университетской среде?
– Как и всё наше общество, университетская среда тоже не была однородной массой, где всё было просто и ясно. Наш филологический факультет состоял из двух отделений: русского и украинского. И уже здесь тоже, в принципе, был камень преткновения, потому что позиция русских и украинцев в политические времена 2014 года была абсолютно противоположной. Так сложилось исторически, а реалии того времени только усугубляли ситуацию.
Поэтому 2014 год был очень бурным. И среди студентов, и среди преподавателей тоже были разные мнения. Открытой конфронтации, вражды не было, потому что тогда все надеялись на толерантное решение всех этих вопросов. Но чувствовалось, что общество находится в кризисной ситуации. Это однозначно.
– В какой момент вы решили для себя, что хотите стать добровольцем?
– Когда понял, что действительно началась война. То есть что это не что-то временное, а что всё затягивается и только набирает обороты. В то время, когда, по сути, происходила эвакуация из Донецка в Константиновку, я вместе с семьёй вернулся на родину, в родной дом, из тогда уже оккупированной наёмниками Макеевки, где мы жили. Это произошло в сентябре 2014 года. До этого момента мы ещё надеялись, что всё это разрешится.
По приезду в Константиновку я понял, что нужно принимать решение прямо сейчас. В то время мои друзья уже были в войсках, и я чувствовал себя растерянным из-за того, что я всё ещё не там. В сентябре я подал заявление в военный комиссариат о том, что хочу стать добровольцем. Но там была очень сложная ситуация с самим военным комиссариатом, которому нужно было действовать в соответствии с волнами мобилизации. И поскольку я дал согласие на службу по контракту, то некоторое время мне нужно было ещё собирать документы. Это всё затянулось. Хотя я несколько раз напоминал о себе, в Вооруженные силы Украины я был призван только в марте 2015 года. С тех пор я не прекращал военную службу, разве что по вынужденным обстоятельствам – находился в плену.
– То есть к моменту начала полномасштабного вторжения в 2022 году вы продолжали воевать без перерыва?
– Да. Собственно, моя служба не была полностью военной, я всё это время не находился на передовых позициях. Я служил в охране военного комиссариата в Константиновке, а оттуда мы выезжали в командировки. В 2022 году я как раз находился в командировке под Мариуполем в составе 74-го отдельного разведывательного батальона. С этим подразделением, с первой разведывательной ротой, я встретил полномасштабное вторжение. Соответственно, до конца был с ними.
– Было ли у вас и ваших сослуживцев в тот момент понимание того, что начинается большая война?
В нашем подразделении были жертвы ещё до начала вторжения
– Мы не знали, насколько она будет затяжной, масштабной, но то, что она надвигалась, что какие-то события уже назрели, – было очевидно. Мы находились на передовых позициях всю осень, и разведданные, которые мы получали, говорили нам о скоплении вражеских сил, техники, об активности на той стороне.
В нашем подразделении были жертвы ещё до начала вторжения. От пули снайпера погиб парень, с которым мы спали по соседству, – Стас Запорожец. Это была первая жертва. И мы уже тогда знали, что это война, которая может разразиться в любой момент. Хотя, конечно, надеялись, что это, возможно, очередное бряцание оружием, как нас уверяли политики и все остальные. Но и ситуация в Украине, когда уезжают иностранные дипломаты, покидают посольства – понятно, что это было не просто так. Единственное, чего мы не знали – конкретного времени, когда это начнётся. И началось, как всегда, неожиданно. В плане подготовки неожиданности не было. Всё происходило организованно, не было паники, было осознание того, что в данный конкретный момент нужно делать всё, что только можно.
– Впоследствии вы оказались в Мариуполе. Как и при каких обстоятельствах это произошло? Какие задачи выполняло ваше подразделение в городе?
– В Мариуполь мы попали буквально через день после начала боевых действий, при отступлении с передовых позиций. Как разведывательное подразделение мы не должны были принимать непосредственное участие в боевых действиях. Но в тот момент нужно было принимать решение, где и как использовать это подразделение. Наш командир первой разведывательной роты, в которой я был, принял решение идти на помощь защитникам Мариуполя. И уже 25 февраля мы были непосредственно в городе, заехали колонной на своей технике и заняли позиции в микрорайоне "Восточный". Это окраина Мариуполя, с другой стороны уже подходили российские войска. Так началось непосредственно наше участие в защите Мариуполя вместе с военными полка "Азов", потому что мы стали, так сказать, частью их общей системы защиты и влились, по сути, в их структуру. Но действовали мы под командованием нашего командира и самостоятельно принимали решения на основании его приказов.
Мы находились в Мариуполе во время усиления наступления и окружения. Площадь территории, контролируемой нашими подразделениями, сокращалась, и мы постепенно отступали к центру Мариуполя, занимая те или иные позиции. В начале апреля мы передислоцировались на "Азовсталь". В бункерах "Азовстали" мы пробыли до того момента, когда получили приказ от командования, которое передало нам приказ высшего командования – о том, что мы должны сдаться в плен.
– Каким был Мариуполь в то время, когда вы там находились?
– Мы просто видели, как город исчезает буквально на глазах. Каждое утро мы видели новые пейзажи. А на заводе – тем более. Там, когда выходишь из бункера, неожиданно видишь кусочек неба, которого раньше не было. И ты понимаешь, что здание исчезло, какой-то цех исчез.
Очень больно было смотреть на то, как город расстреливали, уничтожая авиацией, как корабельной артиллерией уничтожаются дома. Когда мы просто перемещались из района в район и попадали на новое место, трудно было представить себе, что там было до этого. Мы знали, что здесь был жилой район, где жили люди, но мы не видели этого района. Мы видели только полностью разрушенные дома и что всё разгромлено. Было трудно даже найти место для дислокации, где разместиться подразделению. Для этого использовались все доступные места, подвалы и тому подобное. Но ведь и жителям нужно было где-то выживать. В принципе, мы не могли занимать позицию где-то рядом с бомбоубежищем, где находились местные жители, чтобы не угрожать их жизни, не подвергать их опасности.
Очень страшные картины. Трупы на улицах, как будто их некому убирать. Бедные люди, которым некуда спрятаться, убежать от всего этого. И, конечно, бытовые проблемы: холод, нехватка еды, воды, которые нужно было где-то находить, добывать не только для себя, но и для местных жителей. Плюс, конечно, постоянные обстрелы, постоянная опасность, гибель людей. Но тогда об этом как-то не думали. Были другие мысли. Нужно было выжить, спасти себя и других. Защищать.
О плене вообще ни у кого не было и мысли. Мы не обсуждали возможность попадания в плен. Мы обсуждали все возможные варианты, вплоть до самых фантастических. Шутили, что космос поможет – прилетят инопланетяне. Очень надеялись, что наши подразделения прорвутся, пробьют окружение. Знали, что они идут нам на помощь, что пробиваются. Известие о том, что мы попадаем в плен, даже было немного неожиданным.
– Что вы чувствовали в тот момент?
– Чувствовали опустошение, но в какой-то мере и облегчение. Потому что ситуация, в которой ничего не решается, немного угнетала. И когда было принято решение, казалось, что каким бы плохим оно ни было, но это – решение, и оно принято. Можно действовать и что-то делать, потому что бездействие угнетало сильнее. Поэтому в тот момент казалось, что прорисовываются хоть какие-то перспективы. Тем более, нам обещали, что это не совсем тот плен, так сказать.
– Его называли почетным пленом…
– Да, его называли почетным, как нам потом рассказали. Но говорили о том, что мы выходим своими подразделениями, будем находиться в помещениях со своими же подразделениями, под собственным командованием, и просто будем ждать обмена, который состоится довольно быстро. И все эти радужные картинки немного сбили нас с толку. Может, успокоили. Но они очень быстро испарились – буквально с первых часов плена.
А дальше наступила целая эпоха утраченных иллюзий – эти три года. Мы постепенно выстраивали их, разрушали, теряли и так далее. Но при этом нельзя сказать, что они были полностью утрачены. То есть надежда и вера в то, что всё закончится возвращением, по крайней мере, в моём случае, были все эти годы.
– Как проходил выход из "Азовстали"? Куда после этого вас увезли?
– Выход из "Азовстали" происходил поэтапно в течение нескольких дней. Сначала вышли раненые и те, кто их сопровождал. А потом выходили по частям подразделений. Моя очередь пришла на третий день обмена. 17 мая мы выходили вечером, а 18-го я уже формально находился в плену.
Мы выходили к границе территории "Азовстали", на этой границе нас встречали вражеские силы, представители российской Нацгвардии. Там мы должны были сдать оружие, потому что выходить нам приходилось с оружием. Конечно, это уже было трудно назвать оружием. Потому что было уничтожено всё, что можно было уничтожить. И оружие мы сдавали фактически непригодным к использованию. Удивил тот факт, что, когда мы сдавали оружие, присутствовал человек в гражданском, который принимал его и обращался к нам на украинском. Говорил: "Ребята, спасибо. Вы сделали всё, что могли". Кто это был, представитель какой организации (понятно, что он был со стороны Украины), мы не знали, но это немного поддержало нас морально. Это был последний привет из Украины, который мы услышали.
Они шьют дела, им нужно было выявить как можно больше "преступников-военных"
Далее последовала процедура обыска, изъятия всех вещей – по сути, грабеж. Все наши вещи обыскали, перевернули. Многое просто отобрали, выбросили. С остатками нашего, так сказать, имущества мы уже садились в автобусы. Всю ночь мы ехали, иногда долго стояли на месте и приехали в лагерь "Оленовка". Это бывшая зона, которую быстро переоборудовали под лагерь для военнопленных. Условий для содержания там людей никаких не было. С питанием были очень большие проблемы, потому что они не были готовы к такому количеству людей.
Но мы там пробыли совсем недолго – неделю. Потом начался выезд. Формировались группы приблизительно по 50 человек, и их вывозили. Мы не знали, куда их вывозят, но были уверены, что на обмен, как и сказали. Те, кто был в этом лагере и кого ранее взяли в плен, говорили, что картина очень подозрительная, что обмены на самом деле так не проводятся. Оттуда нас вывезли в Таганрог, в СИЗО №2. И там уже началась совсем другая картина. Когда мы прибыли ночью 25 мая в СИЗО, нам сразу объявили, что вы находитесь на территории Российской Федерации, где не действуют никакие условия, никакие законы.
– Кто это сказал?
– Это были крики тех, кто принимал. Нас выбрасывали из КАМАЗов и начиналась процедура "приёмки", в основе которой лежит сильное избиение заключенных, переодевание и так далее. "Приёмка" всегда является самым сложным этапом при любой перевозке заключенного. Это касается не только военнопленных, а всех заключённых. Но в нашем случае это было особое отношение, потому что здесь мы узнали, что на самом деле представляет собой сущность российской тюремной системы и вообще российской системы, антиукраинской по своей сути.
В "Таганке" мы провели четыре месяца. Там проходили все "следственные действия" – так их можно назвать формально, но по сути это были допросы, пытки, выбивание из пленных признаний. Они шьют дела, им нужно было выявить как можно больше "преступников-военных" из нашей среды, чтобы возбудить уголовные дела, приговорить к пожизненному заключению. Это был их идеал.
– Вам также инкриминировали какие-то обвинения?
– Лично мне не инкриминировали, меня пытались привлечь в качестве свидетеля. Там всё зависит от прихоти судьбы: смогут зацепиться, где-то услышат возможность – они зацепятся, и очень трудно оттуда выбраться.
Я выбрал тактику "дурака", который ничего не знает и не располагает информацией. Это сработало, потому что по статусу я был человеком в командировке, формально я не принадлежал к этому подразделению. Я играл с ними в эту игру, делая вид, что ничего не знаю, ничего не могу знать, ничем не могу помочь, и использовал другие психологические приёмы. Надо было искать пути, выйти, выжить, причём не опозорить себя, не сделать что-нибудь, отчего пострадал бы другой человек. Вот это тогда было моим самым большим страхом: я боялся, что мои показания каким-то образом могут повлиять на судьбу наших заключенных.
А о том, что может стать хуже, я знал не понаслышке, а будучи свидетелем: были случаи смерти. Мы слышали, как избивают наших друзей, побратимов – буквально пытают. И в конце концов это стало причиной гибели одного из наших сослуживцев: прямо в СИЗО он умер от пыток. Не выдержало сердце. То есть мы знали, что находимся в очень страшных местах, и нужно было как-то держаться и не сдаваться, выдержать... Мы друг друга поддерживали так: что это закончится, мы это пройдём и вернемся. Это в конце концов нас спасло.
– Вы сказали, что вас пытались в качестве свидетеля привлечь к одному из дел. Можете описать, что это было за дело?
– В свидетелей там пытались превратить всех. То есть каждый допрос сводился к тому, что ты можешь знать, какие показания ты можешь дать об убийствах мирных жителей, об издевательствах над ними. Это было в центре их внимания, на этом строились все их допросы.
– Над гражданскими лицами, то есть россиянами?
Целью не было установление правды. Их интересовало то, что вписывалось в их концепции
– Нет-нет. Над гражданским населением Мариуполя. Мы в их глазах (они, видимо, были в этом сознательно убеждены) были преступниками, которые убивали своих же – жителей Мариуполя. И именно мы виноваты в том, что город уничтожен, потому что мы его уничтожали, чтобы он не достался врагу. Соответственно, все потери среди мирного населения были нашей виной, по свидетельствам врага. И они пытались это подкрепить выбиванием из нас доказательств того, что виновными в гибели гражданского населения были защитники Украины.
– Получается, что если украинские военные, согласно логике россиян, о которой вы сейчас говорите, совершали преступления на украинской территории, то и судить их, соответственно, должны в Украине, а не на территории России. Как-нибудь они вам объясняли свою логику?
– По их логике, они прибыли в Украину защищать, уничтожать "бандеровцев", "антигуманные силы". Они прибыли с благородной, как им кажется, целью – защищать мир от "нацизма", от "бандеровцев". То есть, свои действия они квалифицировали только как "спасители мира". Им нужно было доказать, что мы злодеи, заслуживающие наказания и уничтожения. И для этого, собственно, и осуществлялся этот фарс, все эти "следственные действия". Там целью не было установление правды. Их интересовало то, что вписывалось в их концепции. Достигали они этого самыми негуманными способами, потому что использовали пытки. Избиения в этом плане даже невозможно считать настоящими пытками. Потому что там были – не буду вдаваться в детали – страшные вещи, истязания. Мне повезло, я остался практически здоровым в этих условиях. Практически я говорю потому, что позже дало о себе знать другое, но это уже другая история.
Ребята, которые со мной были, за исключением нескольких погибших, провели в СИЗО четыре месяца и были отправлены в город Каменец-Шахтинский. Уже "на зону", там находилась исправительная колония № 12. И там у нас были совершенно другие условия: не в камерах, а, так сказать, на территории зоны. Мы жили в бараках, жили уже отрядами – около ста человек в каждом отряде. Всего в лагере было около 500–600 наших пленных. Там мы находились почти два года.
Это были совсем другие условия: не в том смысле, что они были легче, а в том, что была другая система издевательств и испытаний. В любом месте пребывания в колонии эта система испытаний действовала, только действовала по-разному.
Как только мы туда приехали, у меня родились строки стихотворения: "Здесь стало всё иначе, но не иным". Это передает суть этой проблемы. Проблема выживания существовала и, так сказать, в условиях, казалось бы, более легких, ведь в лагере меньше возможностей для издевательств. Но, как оказалось, и там их вполне достаточно, смерти среди пленных продолжались. Мы были свидетелями не одной смерти и в лагере – казалось бы, там, где можно уже с облегчением выдохнуть. Нет, это всё продолжалось.
И когда, спустя два года нахождения там, начался очередной групповой вывоз заключённых, даже администрация в очередной раз убеждала нас, что это точно обмен. Нам тоже захотелось в это поверить, ведь прошло уже много времени. Но в очередной раз оказалось, что это не так, потому что нас повезли, уже эшелонами, в "сердце тьмы" – Республику Удмуртия. Это уже Приуралье, по сути. И когда мы попали туда и снова оказались в условиях СИЗО под городом Ижевском, показалось, что это снова возвращение в тот ад, который мы переживали в "Таганке". Снова те же "приёмки", те же издевательства, по новому кругу. Первое время многим ребятам было тяжело после такого шока: едешь домой, а тебя бросают в ещё худшие условия, в эту мясорубку.
– То есть вам сказали, что вас везут на обмен?
– Когда мы уезжали из колонии, из ВК-12, нам обещали, что мы едем на обмен. Нам тогда вместо тюремной одежды выдали гражданскую одежду. Потом мы поняли, что всё это делалось только для того, чтобы организовать этапирование заключенных – дезинформировать их, дать надежду, чтобы переезд прошел спокойно.
В принципе, дезинформация там была практически всегда. Мы не получали никакой информации из внешнего мира – только от тех военнопленных, которые попали в плен позже нас. От них мы немного узнавали о том, что происходит в мире. А администрация показывала нам совершенно ложные картинки, мы уже и не слушали, что они рассказывают. Но, когда вас куда-то везут, надежда есть всегда. И когда она усиливается, так сказать, фактами, подтверждениями администрации, всеми бытовыми деталями, то можно на какое-то время в это поверить. По дороге мы поняли, что не едем на обмен.
– Что указывало на это?
– Направление маршрута. Мы ещё в поезде, в полностью зарешёченном столыпинском вагоне для перевозки заключённых, слышали на станциях объявления о том, куда мы прибываем, и восстановили маршрут. Когда мы поняли, что пересекли Волгу, стало ясно, что мы едем не в сторону Украины. А когда услышали, что конечная станция поезда – Ижевск, сразу начали вычислять, где это. Потом кто-то вспомнил, что это очень далеко.
Охранникам, которые нас везли, было запрещено с нами разговаривать. Но им было очень интересно посмотреть на украинских пленных, поэтому они сами начинали с нами заводить разговоры. Это был конвой, то есть в основном военнослужащие – не лагерные тюремщики. Поэтому они были немного лояльнее, их многое интересовало. По их намёкам мы поняли, что едем не на обмен.
– В каких условиях вас содержали в Ижевске?
Нельзя было присесть, нельзя было разговаривать, нельзя было шевелиться – ничего нельзя было. Это психологическое давление
– Поначалу это был способ, нацеленный на психологическую ломку заключённого: снова "приёмка", избиения, постоянное пребывание в камере стоя. Нельзя было присесть, нельзя было разговаривать, нельзя было шевелиться – ничего нельзя было. Это психологическое давление. Оно со временем постепенно уменьшалось, нам разрешили садиться на скамейки в камере. Но разрешалось только это – сидеть на скамейке весь день. Разговаривать нельзя, ничего нельзя. И за малейшую провинность – избиение. Или даже без неё: время от времени устраивали цирк с избиением то всего коридора, то отдельной камеры. То есть давление было постоянным – физическое, психологическое.
Но к этому привыкаешь и просто ждёшь. Нашим главным занятием было ожидание. Мы научились убивать время. Потому что каждый день ты осознаешь, как жизнь проходит мимо тебя, ты из неё выпадаешь и теряешь её. То есть ты теряешь сегодняшний день. Такие, как я, считали каждый день, и можно было каждый день сказать, сколько дней жизни потеряно. Это немного угнетало, но, с другой стороны, всегда была уверенность, что когда-нибудь наступит день, который будет последним. И мы его просто ждали.
– Что для вас было самым тяжелым в этом ожидании?
– Самым тяжелым было отсутствие информации о родных и о ситуации в Украине. Если о ситуации в Украине можно было догадываться: что война продолжается, что Украина не сдалась, иначе нас бы здесь не держали в плену, и что бы они нам ни рассказывали, какие-то слухи от пленных всё равно просачиваются, кто-то что-то слышал… О родных ты не знаешь совершенно ничего. В последний раз я связывался с семьей перед тем, как попал в плен. Я знал, что мать, жена, дочь уехали из Украины в Польшу. Я, конечно, знал, что они находятся в безопасности. Но это всё, что я знал. Я надеялся, что так оно и есть, что они в безопасности. Но я думал: вдруг они решат вернуться и попадут в какие-то ужасные условия? Или вот такое: не скитаются ли они, не переживают ли они очень сильно? А переживают очень сильно, конечно, не зная ничего обо мне.
Передать весточку родным не было никакой возможности. Получить от них – тоже. Хотя в лагере "на зоне" однажды нам дали возможность написать письма. Буквально клочок бумаги, 5 минут – пиши. Многие ребята не писали, не надеясь на такую возможность. Я написал, но потом узнал, что эти письма были уничтожены, их никто никуда не отправлял.
Когда мы уже пробыли в Ижевске три или четыре месяца, нам сказали, что вы можете написать домой письмо. Мы удивились. Нас заставили написать. Мы написали письма на отдельных бланках. Даже то, как их собирали… было понятно, что они будут официально отправлены. Тогда я поверил, что смогу передать весточку. Самое интересное, что одно из писем дошло, я дома его видел, мама мне его показала. Я всего два написал, одно из них дошло.
– Что помогало вам держаться?
– Вера. Вера в то, что меня ждут родные, что они не сдадутся и будут ждать меня всегда, будут в меня верить. И я не могу их подвести. То есть, раз они меня ждут, я не могу сделать ничего, чтобы мне навредило или навредило бы им. Поэтому я даже не задавал себе других вопросов. Нужно было выдержать и вернуться живым.
– В заключении у вас не было ни ручки, ни бумаги, но вы сочиняли стихи…
– Так было, когда мы находились в СИЗО. Там вообще всё запрещено. Когда мы были "на зоне", в исправительной колонии, там мы могли пользоваться ручкой или бумагой, но сохранить написанное было невозможно. То есть не было смысла этим пользоваться, потому что, если у тебя находили исписанный листок с текстом, за этим следовало наказание. И текст, конечно, уничтожался.
Но я продолжал сочинять на протяжении всего времени пребывания в колонии, потому что это было одним из смыслов жизни – сохранить в памяти эмоциональные моменты, весь этот эмоциональный психологический опыт. Его можно было сохранить, только воплотив в творчестве, в поэзии. Такие тексты я сочинял. Чтобы сохранить их, я не видел другой возможности, как выучить их наизусть и постоянно прокручивать в голове. При случае декламировал товарищам, немного их развлекал этими своими строчками. Так они и сохранились. Было несколько случаев, когда друзья просили меня написать стихотворение, скажем, для кого-то, кто находился в другой части зоны. Его можно было передать только на бумаге. Мы рисковали, но передавали.
А вообще в одном из отрядов ребята придумали очень интересный способ общения: брали кусок линолеума, на котором обычным карандашом писали тексты, рисовали рисунки. Их читали, рассматривали, потом этот карандаш просто стирался, как на грифельной доске. Так передавали друг другу сообщения. Тексты заучивали наизусть. Кто-то вспоминал песни, кто-то просил меня, чтобы я ему написал текст и пытался выучить его наизусть. Выживали и спасались, как могли. В этом смысле зона больше позволяла. В камере вообще ничего не сделаешь: только сиди, запоминай.
Большую часть из того, что там происходило, я сейчас собираю в текстах и хочу издать сборник, название для которого придумал ещё там – "Пленник". В него войдут все тексты, написанные с первого по последний день пребывания в плену: в том же порядке, с той же хронологией, в какой они создавались. И, по возможности, без внутренней цензуры, то есть так, как текст написан и запомнился. Если я сейчас вижу, что он требует переработки, неумелый, я попробую его переделать, но уничтожать, даже если он неудачный, я, пожалуй, не буду, чтобы сохранить реальность и искренность того, что я воспроизвожу на бумаге.
– Можете прочитать несколько строк?
– Конечно. Одно из таких стихотворений было написано в Таганроге, ещё вначале, когда были тяжёлые времена, когда это помогало как-то спастись. Я написал стихотворение "Богородица".
И сон – не сон, а лампа глаза режет,
Спят пленники, никто из них не знает,
Как Богородица витает меж кроватями
И шепотом молитву здесь роняет.
И псы утихли, и путинские наёмники
Теряют бдительность у мониторов,
Когда она выходит в вышиванке
В адскую пустоту коридоров.
И в каждой камере, как голос мамы
Среди пустыни, где все мертво, голо,
В тиши утра зефир растает,
Пленникам потные лбы охлаждает.
Вот такое стихотворение. Оно было одним из самых популярных во время заключения. Я часто его читал. В нём, наверное, есть что-то такое, что трогало души ребят, поэтому я его и запомнил. А так, пытались и шутить, но это было очень редко. В основном, тексты у меня такого медитативного, созерцательного характера. Это воспоминания, обращения к родным, к любимой жене. Несколько строчек были и о бытовых вещах в плену.
Ребята не раз упрекали меня в том, что у меня получаются слишком грустные стихи. Я пытался им объяснить, что, на мой взгляд, настоящая поэзия без грусти невозможна. Даже в самых оптимистичных видениях всегда чувствуется нечто, относящееся к сфере печали или тоски, что является признаком подлинности, искренности, откровенности – без чего, на мой взгляд, не может быть поэзии как таковой.
Наш мир довольно безрадостен для тех, кто познает его сущность. Мир страданий, но страданий, которые должны очищать, а не уничтожать. Поэтому я и стремлюсь создавать такие тексты.
– Если можно было бы передать через одно стихотворение все то, что вам пришлось пережить в плену, о чем бы было это стихотворение?
– Стихотворение о потерях, о боли утраты, о надежде и любви, которая ведёт тебя и твою надежду. Наверное, вкратце можно объяснить это так.
– Возвращаясь к вашему пребыванию в Ижевске: это был последний пункт, куда вас этапировали?
– Да, формально последний для большей части наших пленных. Но у меня была своя личная история, потому что именно в Ижевске у меня обнаружили подозрение на туберкулез и отправили в тюремную больницу – вроде как на лечение. Почему "вроде как"? Потому что это совсем не было похоже на лечение. Когда я туда попал, это уже было, по сути, два с половиной года плена, и вот в последний месяц я попал в эту больницу. Неожиданно я для себя осознал, что у того дна, где я был, есть еще одно, большее дно. Им оказалась эта больница. Помимо того, что ты находишься в тюрьме, ты ещё и болен. Поэтому все пытки, которым подвергаются обычные заключённые, здесь усугубляются тем, что это пытки для больных. Было такое впечатление, что здесь вряд ли вылечат, что здесь скорее можно реально умереть. Единственное, опять же, надежда нас и там не покидала. Спасались мы мыслью о том, что они нас здесь убить просто не успеют. Три года плена должны закончиться.
Ещё была надежда, что, возможно, узнав о нашей судьбе через какие-то мнимые организации Красного Креста, Украина будет обменивать в первую очередь тех, кто нуждается в самом срочном обмене. Конечно, эти надежды очень призрачны, но ты их себе выстраиваешь. Нужно же как-то создавать свою надежду, свою мечту. Поэтому искали любые пути: нельзя было, чтобы тебя сломили. Мы находились в камере вдвоём с таким же больным мальчиком. Поддерживали друг друга надеждами, мечтами, воспоминаниями – шёпотом, чтобы не видела камера. За нами велось буквально круглосуточное видеонаблюдение. Мы старались беречь себя, чтобы не попасть под очередные санкции.
Неожиданно так получилось, что ещё утром был обычный тюремный больничный день, процедура псевдомедицинского осмотра. И в обед внезапно меня забрали из камеры, не объясняя, куда, почему – с вещами. Бросают в автозак, везут очень долго, потому что больница была далеко от Ижевска – где-то три-четыре часа езды. Привозят меня, как я слышу, снова в Ижевск. Встречаюсь в общей камере с кучей ребят, которые все наши, которые все принадлежат к моему подразделению. Уже тогда начала закрадываться мысль, что это неспроста.
Мы начали расписываться в каких-то ведомостях. Нас снова переодели в военную форму – нашу, украинскую. То, что нас собирают и снова куда-то везут, натолкнуло на мысль, что это, возможно, обмен. Только когда мы сели в военный самолет, тогда поверили, что это похоже на обмен.
– То есть мысль о том, что это может быть реально, появилась уже в самолете?
– Надежда была, но поверить позволили себе только в самолете. И то мы не верили до конца, даже когда находились на границе с Украиной. Нам в автобусах дали с собой еду, сняли наручники, мы сели в автобус в аэропорту Гомеля в Беларуси. Нас привезли к украинской границе. Мы там ещёе три часа стояли, ожидая, пока приедут автобусы из Украины с их пленными, и мы пересядем. Хотя уже все было ясно, что так и должно быть, верилось не до конца. Только когда пересекли границу, тогда всё и началось.
– В какой момент вы окончательно поняли, что наконец-то находитесь дома?
– Когда пересекли границу и я увидел на обочинах дорог украинцев, жителей деревень, которые выходили всем селом с флагами, чтобы встретить нас. Это были самые счастливые моменты в жизни. Я до сих пор не могу без слез вспоминать эти моменты, а тогда весь автобус просто рыдал. Что поделаешь? Все мы грешники, все мы надеемся и все мы радуемся, когда наши мечты сбываются.
Я безгранично благодарен тем людям, которые нас встречали. Всей Украине, всем, кто приложил усилия к тому, чтобы вернуть нас домой. И теперь одной из своих жизненных задач я вижу сделать всё возможное для возвращения тех ребят, которые остались там, сделать всё, что от меня зависит, для справедливого наказания тех, кто виновен в преступлениях, совершавшихся над нашими военнопленными. То есть чтобы были наказаны все военные преступники, причастные к пыткам, смертям наших военнопленных.
Поэтому мы все сейчас, по мере возможности, участвуем в следственных действиях, даём показания и надеемся, что заслуженное наказание не обойдёт стороной: будь то наше правосудие, Божье правосудие или какое-то другое, но все преступники должны быть наказаны. Хотя я считаю себя искренним христианином и проповедую любовь к ближнему, в этом плане меня, к сожалению, не переубедить: заслуженное наказание должны получить те, кто его заслужил.
– Есть ли сейчас в гражданской жизни что-то, что воспринимается вами иначе?
– Какое-то время, может, несколько месяцев, мне приходилось буквально адаптироваться к реалиям мира, ко всем вещам, которые были утрачены. Снова научиться пользоваться техникой, мобильными телефонами, понять контекст того, что происходит в мире. То есть погрузиться в информационное пространство, найти себя в нём, не потеряться в потоке информации. Не потеряться в том, чтобы не забыть тот опыт, который ты принёс.
Понятно, что я сразу же пытаюсь абстрагироваться от этого, потому что не хочется жить прошлым, а хочется наслаждаться дарами жизни, радоваться жизни. Но я ловлю себя на мысли, что нельзя откреститься от этого прошлого, забыть его, а нужно его сохранить, воссоздать для того, чтобы это принесло пользу, возможно, даже только мне, чтобы я не потерял себя, которого я там обрёл, чтобы в этом мире повседневности опыт не растворился.
Ведь всё-таки то время, которое мы провели в плену, изменило каждого. Многие из нас задумались над вопросами, о которых раньше не задумывались, а просто принимали как должное. О том, насколько важна жизнь близких тебе людей. Насколько важно, чтобы они знали, что ты знаешь об их любви. И нужно эту любовь не забывать выражать, передавать. О том, что жизнь очень коротка, что материальные ценности этой жизни – совсем не то, что в ней обязательно. Что от них очень легко можно избавиться и не нужно цепляться за эти материальные вещи. О том, что время уходит, очень легко пожирается повседневностью и теряется. При этом его можно тратить на полезные цели. И каждый создавал себе там эту полезную цель.
Мы строили грандиозные планы, у каждого из нас – на несколько страниц, если их все записать: что нужно сделать, как нужно жить, как я буду жить. Разумеется, где-то 90 % из того, что было задумано, так и осталось в планах и мечтах. Но нужно реализовать хотя бы эти 10 %. Хотя бы что-то нужно делать. Надо жить настоящей жизнью. Это моя самая большая, так сказать, общая задача.
– Вы из Константиновки, и сейчас фронт приближается к этому городу...
– По сути, линия фронта уже в самой Константиновке, ведутся бои.
Я слежу, что происходит в моём городе. Но я также понимаю, что мой город остался в моих воспоминаниях, в моих мечтах. Что его уже не существует. Фактически город уничтожен, не существует тех зданий, не существует того мира. Возвращение в этот мир невозможно. Это больно, конечно. Но радует, что я сохранил это в памяти. Это останется со мной. И город, который действительно уничтожен, – не исчез, а живет в нас, в его обитателях. И будет жить, как и Украина.
– Думаете ли вы о возвращении к преподаванию после войны?
– Нет. Я осознаю, что в одну и ту же реку вступить невозможно. Во-первых, утраченный контекст. Чтобы заниматься научной деятельностью, нужно быть постоянно в центре происходящего. Я надолго выпал из этого контекста. Во время военной службы заниматься научной деятельностью в принципе невозможно. И даже следить за литературным процессом очень тяжело. Нет времени читать художественные тексты. Конечно, стараюсь, но…
Я отдаю себе отчет: чтобы вернуться туда, мне нужно сделать очень большой объем работы. И, честно говоря, не вижу в этом смысла, что я могу принести какую-то пользу, вернувшись к научной деятельности. Я могу принести пользу, так сказать, по касательной: приобщаясь к научному, литературоведческому процессу, писать не научные, а публицистические статьи. Благодаря художественному творчеству я также планирую не выпадать из этого контекста. Мне, вероятно, этого будет вполне достаточно. Но сказать, что я планирую заниматься преподавательской деятельностью, я не могу.
– Как война изменила вас как человека?
Я научился ценить не только свою, но и чужую жизнь
– Честно говоря, я об этом не думал, пока не стал размышлять над этим в плену. И теперь я вижу, что, конечно, изменился. Но надеюсь, что это изменение к лучшему. Я научился ценить не только свою, но и чужую жизнь. Научился понимать приоритеты, которые в жизни нужно иметь, на которые ориентироваться. Это, так сказать, осмысление экзистенциального характера, осмысление себя, своего места в мире. Я думаю, то, что я стал глубоко проникать в эти вопросы, – те изменения, которые произошли со мной на войне.
