В любимой мною антологии Петра Вайля “Стихи про меня” есть короткая глава, содержание которой мне при первом прочтении показалось совершенно фантастическим. В разгар праздничного вечера в клубе завода “Ригахиммаш” с участием полкового ансамбля, в котором Вайль проходил срочную военную службу, начальник политотдела капитан Гартунг, “отдыхавший” с заводским начальством, услышав со сцены песню на стихотворение Игоря Северянина “Кензели” (помните, “В шумном платье муаровом…”) в исполнении колоритного персонажа по имени Слава Сакраманта, подозвал Вайля и спросил:
– Вайль, ты это, стихи вот такие знаешь, как этот поет? Должен знать, человек ты интеллигентный.
– Так точно, товарищ капитан, это Игорь Северянин, знаю.
– Да брось ты, “товарищ капитан”, сегодня “Саша”. Почитай, а?
Я понял, что понадобился на симпосионе в качестве флейтистки, вспоминает Вайль, и прочел Гартунгу и заводскому начальству “Хабанеру III”.
Струятся взоры… Лукавят серьги…
Кострят экстазы… Струнят глаза…
“Как он возможен, миражный берег…” —
В бокал шепнула сеньора Za.
Все это, как я предполагаю, происходило в начале в конце 1960-х или самом начале 1970-х. Мне за время моей службы в советской армии с 1986 по 1988 год офицеры советской армии, которые не то что стихи Северянина, а просто стихи попросили бы почитать, не встречались. Да и читал ли кто-то из них стихи вообще, далеко не уверен.
За “интеллигентность” (меня призвали после первого курса Восточного факультета Ленинградского университета, я был худым юношей, сторонившимся матерных слов) мне в армии обычно только “прилетало”. Как-то я услышал, что наш взводный поведет в кинотеатр поселка Печенга на Кольском полуострове, рядом с которым располагался наш полк, группу солдат и сержантов, из-за нарядов и караулов не попавших на регулярный еженедельный показ фильма в полковом клубе. Взводный, старший лейтенант, потирая руки, пообещал подчиненным “комедию, итальянскую, с Марчелло Мастрояни и классными бабами”. Я стоял в наряде, кино мне в тот вечер не светило, но, зная вкусы своих сослуживцев, посоветовал перенести поход на другой день, потому что фильм идущим в кино точно не понравится. В ответ посыпались предложения заткнуться, не лезть, не завидовать. В не самых изысканных выражениях. Я заткнулся, пожалев что вообще раскрыл рот. Вернулись, правда, солдаты во главе со взводными с кислыми лицам – им показали снятый в 1963 году фильм Феллини “Восемь с половиной”, добравшийся наконец до Советского Союза. Подозреваю, что взводного подвело подсознание. В то время в появлявшихся в СССР видеозалах вовсю крутили эротический фильм “9 с половиной недель” с Ким Бейсингер и Микки Рурком, и холостой офицер, наверное, рассчитывал на что-то подобное.
Я “Восемь с половиной” успел посмотреть до армии, так что не сильно расстроился, когда пришла моя очередь идти в кино, но не на шедевр Феллини, а на фильм “Одиночное плавание”, в котором артист Ножкин и еще несколько артистов в форме морских десантников спасают человечество от пытающихся захватить где-то в океане базу с ядерным оружием террористов, план которых таков:
“Мы ударим ракетой по Советам, они ответят по Америке, в этой суматохе мы уйдем”.
План, который в наше время уже не кажется совершенно безумным, после серии драк, перестрелок и кувырков бесславно проваливается, Правда расслабившийся после выполнения боевого задания Ножкин получает пулю в спину от недострелянного террориста. Как сейчас помню, его сыграл Николай Лавров, звезда ленинградского Малого драматического театра (не путать в Кириллом Лавровым и БДТ), где я пересмотрел все спектакли. Террорист после короткой ответной автоматной очереди тут же становится дострелянным, но уже поздно, и сослуживцам Ножкина, кому со звездой Героя, кому с лишь орденом на гимнастерке, приходится вместо отпуска ехать чинить крышу дома его отца, который встречает их наполненными слезами горечи взглядом.
Но я, конечно, не об этом.
1 апреля в России стартовала весенняя кампания в рамках теперь круглогодичного призыва на военную службу. А СМИ пишут о разнарядках по набору в армию студентов, спущенных вузам. И отрицание Дмитрием Песковым того, что он знает об этих разнарядках – лишнее подтверждение того, что они существуют.
Срочная служба в советской армии в последние три десятилетия существования СССР не была направлена на то, чтобы подготовить людей, умеющих воевать. Конечно, в 1980-х был Афганистан, но ротация попавших туда срочников, насколько я понимаю, не проводилась – в Афган отправляли после специальных “учебок” где-нибудь в Термезе до дембеля или, не дай бог, гибели или тяжелого ранения. В армии я встречал только офицеров и прапорщиков, прошедших афганскую войну. Солдат и сержантов, вернувшихся оттуда я видел только на “гражданке”.
Нам объясняли, что, в случае агрессии НАТО, нас выведут в “секретный район”
В армию шли, чтобы пережить эти два года военной службы - “отслужу как надо и вернусь”. Нужно было избежать несчастного случая на какой-нибудь очередной стройке, куда привлекались срочники (у меня на глазах как-то обрушились строительные леса, офицер успел крикнуть “прыгайте!”, чудом все уцелели), не подхватить тяжелую болезнь, не отравиться пищей в столовой, в которой жили огромные крысы, не покалечиться на учениях. Обмундирование было неудобным, часто долго нестиранные портянки натирали ноги, кирзовые сапоги в качестве армейской обуви объяснялись начальством их дешевизной, а не удобством.
Но главное – нужно было пережить дедовщину.
Неслучайно, я думаю, первые перестроечные книги про армию были именно о ней – что “Сто дней до приказа” конъюнктурщика Юрия Полякова, что “Стройбат” Сергея Каледина – повести, по которой Лев Додин поставил потом объездивший весь мир спектакль “Gaudeaumus”. В нем отслужившие срочную актеры добавили и собственных воспоминаний и впечатлений от армии.Или почитайте прозу Виктора Шендеровича, который, судя по написанному им, в армии был очень близок к гибели.
Мне, как я понял только потом, несколько раз очень повезло. Меня забрали уже после сессии в университете в начале июля. В учебке в первые месяцы службы было много студентов, с которыми можно было общаться, которые могли поддержать. К тому же я служил в одном взводе с другом-одноклассником, нас призвали в один день. В двух строевых частях, куда меня потом переводили, незадолго до моего там появления дедовщина доходила до такого уровня, что были искалеченные солдаты, возбуждались уголовные дела, несколько человек осудили и отправили на два года в дисбат. Так что оба раза в момент моего появления в этих частях все жили “по уставу”; недолго, правда. Я наивно полагал, что прошедший унижения дедовщиной человек никогда не будет унижать другого, но быстро убедился в обратном. Те, кого “гоняли” в первые месяцы службы, становились порой самыми жестокими “дедами”.
В армии я познакомился с открытым агрессивным антисемитизмом (просто удивительно, как быстро меня “вычисляли”), наблюдал сложность межнациональных отношений представителей, как мне казалось до армии, “дружной семьи советских народов”. Хотелось хотя бы за эти годы окрепнуть физически, но ни нормальных занятий физподготовкой, ни приличного питания в армии не было. Научился спать поменьше – проспать все 8 часов от отбоя до подъема удавалось редко из-за нарядов и внеурочных работ, приходилось привыкать. После демобилизации этот навык потерял в первые же две недели.
Когда такую армию, в которой я служил, бросают в бой, она воюет неумело и жестоко
Я служил в войсках связи, был телефонистом. Это, конечно, не пехота и не танковая часть, но за два года я всего один или два раза участвовал в учебных стрельбах, один раз кинул учебную гранату на несколько метров вперед, еле выдернув чеку замерзшими руками. Был еще десяток караулов, остальное –бесконечные наряды, стройки, ночная чистка картошки для целого полка, наряды по кухне, пришивание с десятого раза погонов перед строевыми смотрами. Про учебные тревоги всегда было известно заранее, поэтому только приезжавшие из других стран военные недоумевали, как уже через сорок секунд после сигнала тревоги на плац выбегали и строились солдаты в полной боевой выкладке и положенном для крайнего севера ватном обмундировании, натянуть которое целое дело. Наш пехотный полк базировался у узкого участка границы СССР с Норвегией. И нам объясняли, что, в случае агрессии НАТО, нас выведут в “секретный район” (где он находился ни для кого не было секретом), и мы должны будем обороняться два, кажется, часа, пока не будут развернуты войсковые соединения. Никто это всерьез не воспринимал. В 1987 году на Красной площади приземлился самолет Матиаса Руста. Я, откровенно говоря, особенно удивлен не был.
Что на СССР может кто-то напасть, я не верил. У меня была задача дожить до дембеля. Когда такую армию, в которой я служил, бросают в бой, она воюет неумело и жестоко. Война в Чечне в скором времени это продемонстрировала.
Мое 18-летие пришлось на те несколько лет (кажется с 1983 и точно до 1989 года), когда из-за демографического провала в СССР в вузах отменили военные кафедры и студентов стали брать в армию. Потом Горбачев сказал, что “студентов надо вернуть”, осчастливив тысячи солдат и сержантов, досрочно поехавших домой. Я к тому времени уже год как демобилизовался и страшно злился, что некоторые мои сокурсники, которые счастливо избежали призыва, не понимают, как им повезло. Они надо мной посмеивались и прозвали “бывалый”.
Теперь, сорок лет спустя, я читаю новости о том, что при всей эфемерности отсрочек для студентов в России, в вузы еще и спускают разнарядку по числу учащихся, которые должны подписать контракт с минобороны. На службу в армии, которая, несмотря на появление контрактников за эти годы, вряд ли ушла далеко от того, с чем сталкивался я, в армии, куда теперь набирают уголовников, в армии, которая навсегда запятнала себя преступной войной.
Нельзя в такой армии служить. И детей своих туда пускать нельзя.
Что же касается вечера на “Ригахиммаше”, с которого я начал, то дело закончилось так:
“Люди за столиком оцепенели с первых слов. “Зверобой” ударил в “Хабанеру”. Ничего непристойнее на “Ригахиммаше” не слыхали. Лиловый главбух налил по полстакана. Выпили, помолчали, как на поминках. Капитан Гартунг, вспомнив о высшем образовании, сказал:
– Самовыражение, значит. Смотри ты, как он признается, что сам ничего не может, потому и туману напускает. Он ведь про себя так и говорит – кастрат экстаза.
– Чего-чего? – спросил замдиректора.
– Кончить не может, всё в стихи, – пояснил капитан.
– А-а, – отозвался замдиректора. – То-то я смотрю.”
Высказанные в рубрике "Блоги" мнения могут не отражать точку зрения редакции
