Закрыть окно в Европу. Как Россия перестала быть европейской страной

В начале XVIII века основатель Петербурга Петр I прорубил для России "окно в Европу". Триста лет спустя уроженец Петербурга Владимир Путин это окно демонстративно закрыл. С началом войны в Украине Россия окончательно порвала с европейскими институтами и правовыми нормами. Впервые за многие века заморожена торговля с Европой. Перестала ли Россия быть европейской страной? Станет ли она страной азиатской? И возможен ли в будущем возврат в Европу? Обсудим эти вопросы с директором исследовательской программы по Восточному Соседству ЕС и по России Финского института международных отношений Аркадием Мошесом.

Сергей Медведев: В конце 80-х - начале 90-х мы с вами начинали как сотрудники института Европы Российской академии наук. Идея Европы в российской политике, "общеевропейский дом", который тогда строил Горбачев, и под который создавался наш институт – что это значило? Это был просто 30-летний период европеизации, который сейчас закончился, и Россия вернулась на круги своя?

Аркадий Мошес: Это был период, когда значительная часть населения Российской Федерации получила возможность наконец-то ознакомиться с Европой, ездить, узнавать. Десятки тысяч молодых россиян отучились в Европе, миллионы переехали в Европу.

И главное, что значительная часть интегрировалась в Европу. При Горбачеве ставилась задача приблизить Россию к Европе, потому что Европа близка, исторически, цивилизационно, как угодно. Первые 10 лет процесс был достаточно успешным, с приходом Путина стало ясно, что будет что-то не так, как виделось. Задача интеграции России, если даже и не в Европу, то с Европой, существовала и озвучивалась достаточно долго. Потом от идеи интеграции ушли в сторону стратегического партнерства. Тем не менее, практически до 2014 года, до аннексии Крыма, эту задачу даже Российская правительство до конца не снимало.

Сергей Медведев: Что теперь происходит с цивилизационной точки зрения?Можно ли сказать, что закончился 300-летний Петровский проект модернизации? В 1703 был основан Петербург, Россия империей себя провозглашает в 1721. 300-летний проект европеизации заканчивается?

Аркадий Мошес: Думаю, заканчивается, или уже закончился. Я при подготовке к передаче достал результаты опросов 10-15 летней давности. Видно, что траектория такая: три четверти россиян, если не четыре пятых, больше не видят Россию европейской державой. И самих себя, что самое страшное, больше не рассматривают в качестве европейцев. Я бы не стал говорить, что это: Европа или Азия. Россия не станет Азией прежде всего потому, что в Азии ее никто не будет считать своей. Цивилизационно она для азиатов, для китайцев, находится в каком-то другом месте. Россия исторически не была изначально в Азии.

Поэтому она остается для них во многом непонятной, неизвестной державой. Но сегодняшнее российское руководство не видит Россию в большей степени интегрированной с Европой, пытается найти свое место в так называемых структурах Глобального юга. А в них масштаб российской экономики, российского населения смотрится абсолютно иначе. Вьетнам через 10 лет будет иметь такое же население, как Российская Федерация. А в Европе Россия была бы достаточно большим игроком, в экономическом плане важным государством. Но этого не будет структурно., структурно сейчас рубят все концы. Для меня в личном плане болезненным моментом является то, что произошло закрытие в Финляндии 2,5 года назад российской границы. Граница, которая в середине 10-х годов видела 12-13 миллионов пересечений в год, сегодня закрыта. Вот это главный символ того, что случилось за последние 15-20 лет.

Сергей Медведев: В Финляндии, где вы живете, как сейчас смотрит Россию? Ушла идея Финляндии как потенциального моста, если посмотреть вперед на 10 лет? Или какая-то заморозка произошла?

Аркадий Мошес: В Финляндии большинство людей, которые занимаются политикой, в качестве моста Финляндию больше не воспринимают. Это не значит, что не будут говорить об экономических возможностях. Если закончится война, в течение какого-то времени будет аккуратно вестись дипломатический диалог. Но ни о мосте, ни в двустороннем плане рассматривать Россию в качестве одного из основных финских рынков, думаю, речь уже не будет идти никогда.

Сергей Медведев: В какой степени в эти 30 лет европейские институты форматировали российскую политику?

Аркадий Мошес: Институты были разные. Была надстройка над отношениями между Россией и Европейским Союзом, институционально. Я берусь утверждать, что ни у России, ни у Европейского Союза не было более развитой институциональной структуры отношений. Начать с того, что саммиты России и Европы проходили два раза в год, близко ни у кого ничего такого нет. Разработана структурно-институциональная махина, которая была рассчитана на удивительно быстрое продвижение по любому поводу.

Сергей Медведев: Сейчас говорится: "мы шли в Европу со времени Горбачева, Ельцина, мы стояли там, и нас на Западе не приняли". Но и в 90-е годы, и в нулевые создавалась институциональная платформа для сотрудничества, эксклюзивность, которая была предоставлена России, ни одна другая страна такого не имела. Запад был готов интегрировать Россию. Мне кажется, что миф о том, что "мы шли на Запад, и нас на Западе не приняли", надо отбросить.

Аркадий Мошес: Да, в целом – безусловно. Была эта институциональная структура, саммиты, общение на уровне премьеров, на уровне рабочих групп разного характера. Был период когда-то в середине 2000-х годов, когда Россия и Европейский Союз имели 65 рабочих групп. Были всякого рода метафоры, немножко смешные: что Россия и Европа созданы друг для друга, как икра и водка. Пытались говорить об интеграционной основе.

Европа в случае серьезных конфликтов первой шла на компромиссы, предлагала, уступала. Начиная с того момента, когда Россия была в середине 90-х годов принята в Совет Европы, это было время, когда еще шла Первая Чеченская война. Говорить, что в России уже присутствуют ценности, которые требовались от членов этого клуба, было невозможно. Но идея была, что "давайте путем предоставления России возможностей попробуем поспособствовать более быстрому принятию России этих ценностей". Эта идея, когда по факту было видно, что она не работает, продержалась до середины 10-х годов. Незадолго до ковида, может быть, в 17-18-м, российская делегация после аннексии Крыма была в ПАСЕ лишена права голоса по целому ряду вопросов, и в один прекрасный момент, на встрече в Хельсинки, российской делегации были возвращены все полномочия. Хотя на тот момент ситуация в Крыму никаким образом не изменилась и не могла измениться.

Сергей Медведев: Европа до самого последнего момента не закрывала линию сотрудничества. А что сейчас насчет российской платформы в ПАСЕ? Может ли это быть таким крючком, который свяжет прошлое и будущее?

Аркадий Мошес: Вряд ли, потому что российская оппозиция... Таких уже много, кто не хотят говорить об этих людях как об оппозиции, хотят говорить о них, как об эмиграции. Наверное, значительная часть из них делают важные вещи, но это могло бы стать каким-то крючком, если бы у этих людей был бы реальный шанс прихода к власти в России в относительно недалекой перспективе. Сейчас об этом мыслить достаточно нереально. Поэтому Совет Европы, или то, что они будут делать при других парламентских структурах – не думаю, что из-за этого что-то может измениться.

Желание европейцев пойти на компромиссы – это же было очень интересно. Сначала был момент войны России с Грузией. Отношения серьезно пострадали, но через два месяца восстановились. Стали опять разговаривать о стратегическом партнерстве, о необходимости заключения нового, еще более далеко идущего договора, как это называлось, рамочного соглашения. Переговоры шли. Потом был Крым, и Европа не очень в практическом плане ужесточила свою позицию. Мы должны помнить, что в тот момент взаимная торговля российско-европейская превышала уже в эти годы миллиард евро в день. Это надо себе представлять.

Сергей Медведев: Европейская иллюзия, которая называлась Wandel durch Handel, немецкая, перемены через торговлю, что мы будем с Россией торговать, а Россия изменит свою политику, смягчится и либерализуется. Но этого не произошло, и через торговлю произошла коррупция Европы, а не демократизация России. Были гигантские делегации немецкого бизнеса, по 200-300 человек, Siemens, Bosch, которые сопровождали государственныt визитs в Россию, и можно было понимать, что Россия привязывала, подсаживала Европу на нефтяную иглу, таким образом заставляла себя принять, как, скажем, нефтяная автократия Залива.

Аркадий Мошес: Я не стал бы даже говорить о нефтяной или газовой игле. В большей степени западные представители бизнеса были мотивированы возможностями России, как экспортного рынка. Европа не покупала дешевый газ и нефть, она покупала их по рыночным ценам. Привлекали возможности российского рынка, где люди были заинтересованы в покупке всего, от предметов роскоши и машин до каких-то спорттоваров, огромное количество западных фирм готовы были экспортировать в Россию. В этом смысле они были подсажены на иглу доступа к российскому рынку. Уходить они не хотели, несмотря на то, что фактически это стратегическое партнерство, так называемое, не работало. Все время были экономические споры, нормативной конвергенции не было.

Европейцы долго ждали вступления России во Всемирную торговую организацию. Как только это случилось, количество споров и разногласий только выросло. По энергетике в какой-то момент Россия начала искать других партнеров, и Запад начал искать других партнеров. Европа хотела диверсифицировать свой импорт, Россия хотела диверсифицировать свой экспорт. В этом плане взаимное недоверие было очевидным. По пространству, которое тогда называлось зоной общего соседства, то есть постсоветские страны между Европой и Россией, там тоже было серьезное "перетягивание каната". Доверие в какой-то момент было исчерпано. Но эта структура как-то переживала все. Европейцы очень хотели построить какую-то парадигму, в которой все было бы просто. Они говорили, что если сегодня нет стратегического партнерства, у нас конфликты там, конфликты там, то цель – все равно создание стратегического партнерства. Это продлилось как минимум до середины десятых годов, когда в шестнадцатом году были приняты так называемые пять принципов Могерини, которые сводились к диалогу, а не дилемме санкций. Одновременно пытались вводить санкции и продолжать диалог. Понятно, что у них ничего в этом плане не получилось, но они до последнего не хотели вступать с Россией в отношение конфронтации.

Сергей Медведев: Сейчас, может быть ЕС проще в каком-то смысле? Россия возвращается на свое традиционное место, которое она занимает в европейском сознании, конституирующего "другого" Европы. У Ивера Нойманна есть книга "Russia as Europe's Other", и он показывает, как сама историческая идея Европы сформировалась в противостоянии с Россией.

Аркадий Мошес: Мне кажется, есть ошибка в этой логике. Я историк по образованию, мне интересны эти вещи. В течение трехсот лет – это другое. Это да, мы Европа, вы Россия, мы отличаемся.

Но система европейской безопасности в каждый из конкретных периодов последних 300 лет не строилась против России. Она подразумевала участие России в одной из коалиций. Во всех войнах и практически всегда Россия была частью одной из противостоящих европейских коалиций. В Европе только одна страна, с которой Россия не воевала никогда, это Дания. Я умудрился найти период в истории, когда Россия с Португалией была в состоянии войны, в период Семилетней войны. Нет, система европейской безопасности не строилась против России. Это было очень флюидное, гибкое, плывущее. Это был процесс.

Сергей Медведев: Геополитически Россия была в Европе. А система европейской идентичности включала в себя Россию? Россия была европейской страной? Достоевский, Чайковский, Толстой вошли в состав европейской культуры. Но была ли Россия европейской страной не в лице лучших представителей одного процента населения, которое жило в Москве и Петербурге, а своим огромным крестьянским телом?

Аркадий Мошес: Конечно, Россия отличалась, и не одна Россия. Но притяжение Европы она, безусловно, чувствовала, её культурные слои: интеллигенция, инженеры, банкиры.

Если говорить о модернизационных проектах, откуда у России железные дороги, по большому счету? Не от Черепановых. Приезжали немецкие инженеры и помогали строить. Бельгийские займы. Россия не была в плане идентичности органичной частью Европы. Но двигалась она все-таки туда, с отставанием, с проблемами, с откатами. После Крымской войны в XIX веке, казалось бы, совсем плохо. И нет. Через 15-20 лет опять все это возобновлялось.

Сергей Медведев: Недавно был кремлёвский форум, где показывали структуру идентичности, ценностей. Западные и российские: ценность жизни, человеческого достоинства, с одной стороны. С другой стороны, патриотизм, семья. Россия и Европа разведены в разные углы. Это что-то глубинное российское? Или это идеологический проект времен путинизма, уход из Европы?

Аркадий Мошес: Думаю, и то, и другое. По состоянию начала XXI века порядка четверти российского населения считали себя Европой, даже говорили о вступлении России в Европейский союз.

Потом это начало уходить, потому что Европа перестала впечатлять. Они видят континент, где экономический рост не впечатляет, в пределах одного процента. Континент, который не может обеспечить оборону и охрану своих границ, как это видится россиянам. В этот момент появляются люди, которые могут воспользоваться этой объективно сложной ситуации для продвижения картинки Европы, которая является карикатурой. Не думаю, что у Путина изначально была идея так делать.

Сергей Медведев: Когда происходит поворот, когда Россия отворачивается от Европы и начинает выстраивать свою новую линию, которая заканчивается в Украине?

Аркадий Мошес: Начинается это после первого Майдана 2004 года, и достигает кульминации после второго Майдана. Насколько я себе представляю, у Путина были предварительные условия для глубокого сотрудничества, возможно, даже экономической интеграции России и Европы, которые сводились, во-первых, к принятию Европой принципа невмешательства в российские внутренние дела, имеется в виду закончить продвижение демократии и выстраивание соответствующих структур. Это было сделано, Европа на это пошла. Я писал об этом и 20 лет назад и продолжаю утверждать это сегодня, что это Европе оказалось, к сожалению, очень просто сделать. Были ли тут вопросы коррупции, экономических интересов, уже второй вопрос. Но Европа пошла. Начался разговор о том, что Европа, европейская политика, преследует в России не только ценности, но и интересы. Интереса было больше.