Гибель верховного лидера Ирана Али Хаменеи, 28 февраля 2026 года
в результате авиаударов США и Израиля, и последовавшее вскоре избрание верховным лидером его сына Маджтаба ставит вопрос о будущем Ирана и множество других вопросов.
Приводит ли устранение лидера к смене режима? Какие еще диктаторы в мире находятся под прицелом американских ракет? И что ждет Россию после ухода, смещения или смерти Путина? Рассуждают востоковед Руслан Сулейманов и социолог Константин Гаазе.
Востоковед Руслан Сулейманов считает, что пока режим в Иране выстоял, и избрание нового верховного лидера подчеркивает функциональную работоспособность системы: "Безусловно, аятолла Али Хаменеи готовил режим к такому испытанию. В принципе, вся история Исламской республики Иран, исламского режима в Тегеране - это выживание. И сейчас мы наблюдаем очередной эпизод
выживания режима".
По мнению Руслана Сулейманова потери режима связаны и с потерей лидера, и с утратой некоторой части военной мощи, но прежде всего это потрери на внешних фронтах: "Здесь мы имеем в виду, конечно же, падение режима Асада, обезглавливание Хезбаллы, обезглавливание Хамас". Но при этом, по оценке Сулейманова, есть глубинные механизмы, то что эксперты называют глубинным государством или "deep state", что подразумевает, среди прочего, некоторую автономность. прежде всего, военных структур, которые способны самостоятельно принимать решения, в том числе и о нанесении ударов по другим государствам.
Ни США, ни Израиль не стремятся провозгласить в Иране какие-то народные республики
Сергей Медведев: Не происходит ли и в этот раз так, как было с Хамас и Хэзбаллой: срубают одни головы, а на их месте отрастают новые? Тело режима остается действующим.
Руслан Сулейманов: Безусловно, устройство режима в Тегеране чем-то
напоминает и Хезбаллу, и Хамас, которые, лишившись своих лидеров, не перестали существовать. То есть, система выстроена не под одного
человека. Исламская республика Иран никогда не была персоналистским режимом. Это связано в том числе с тяжелым историческим опытом Ирана на протяжении веков, который подвергался внешнему воздействию оккупации. И после революции 1979 года новые вожди провозглашали то, что это не будет более монархией, это не будет персоналистским режимом.
И стратегия Исламской республики - оборонная стратегия - особенно при аятолле Али Хаменеи выстраивалась десятилетиями так, чтобы даже потеря первого лица не приводила к распаду всей системы. И именно Али Хаменеи делал очень многое в последние годы для того, чтобы распределить власть, рассредоточить ее по нескольким центрам, будь то Корпус стражей исламской революции (КСИР), или "Совет по целесообразности принимаемых решений". И еще очень много других органов, которые наделены властью. И это то, что в том числе способствует выживанию этого режима.
Конечные цели войны до сих пор не сформулированы
Сергей Медведев: Как вы видите генезис этой войны? В чем здесь интересы Израиля, в чем интересы Америки: это смена режима в Иране или достаточно лишить его способности наносить ущерб?
Руслан Сулейманов: Я полагаю, что одна из главных проблем этой войны в том, что ее конечные цели до сих пор не сформулированы. Особенно со стороны Соединенных Штатов, где президент Трамп, его помощники, его заместители периодически называют разные версии того, чего Вашингтон добивается в Иране: уничтожение ядерной программы, ракетной программы, или, как сказал Трамп, создание условий для смены режима. И смена режима - это задача, которая наиболее близка к целям Израиля, что было неоднократно сформулировано различными израильскими чиновниками: сделать так, чтобы из Ирана более никогда не исходила угроза для Израиля.
Это довольно максималистская цель. И, как утверждают источники американской прессы, разведка США готовила для Трампа доклад, в котором говорилось, что поменять режим в Тегеране способом ведения войны невозможно.
Сергей Медведев: Нет ли в этом параллелей с войной России против Украины?
Руслан Сулейманов: Я думаю, что какие-то параллели возможны в том, каким
образом ведется эта война. То есть, эта война не только с какими-то чиновниками, с инфраструктурой, безусловно, представляющей угрозу и для Израиля, и для других стран. Это невозможно ставить под сомнение. Но при этом гибнет огромное число мирных жителей. При этом разрушается гражданская инфраструктура, больницы, школы. Вот в этом есть сходство.
Но есть и принципиальные различия. Все-таки ни Соединенные Штаты, ни Израиль не стремятся провозгласить в Иране какие-то народные республики, раздать свои паспорта иранским гражданам, и тем более присоединить к себе иранские территории.
Многие иранцы воспринимают удары по гражданским объектам как атаку не просто на режим, но на всю иранскую цивилизацию
Сергей Медведев: Возможно ли вообще сменить режим в Иране без наземной операции, без оккупации страны? Достаточно ли для смены режима бомбить Иран, ожидая, что 90-миллионная страна поднимется и скинет этот режим?
Руслан Сулейманов: Это крайне сложно себе представить. Давайте возьмем опыт войны против Хамас в Секторе Газа. За два года израильская армия так и не смогла выкурить оттуда Хамас. Так и не удалось сменить власть в Газе. Хамас безальтернативен по-прежнему, и никто ничего с этим не может поделать. И как только соглашение о прекращении огня вступило в силу, тут же Хамас развернул свои патрули, стал организовывать казни и все остальное.
Что уж говорить про 90-миллионный Иран. Даже если представить себе наземную операцию, то это может растянуться на месяцы, на годы, потому что это то, что может превратиться в такую уже народную войну. При том, что недовольство режимом в Иране огромное, многие иранцы воспринимают удары с воздуха, удары по гражданским объектам как атаку не просто на режим, но на весь Иран, на всю иранскую цивилизацию.
Сергей Медведев: Насколько вы разделяете теорию, что Нетаньяху ударось убедить Трампа, что это сработает на смену режима?
Руслан Сулейманов: Я думаю, что Трамп находился и находится под влиянием израильского премьера. Руководству еврейского государства удалось убедить Трампа в том, что такая операция необходима, и убедить его в том, что эта операция будет успешной. Но думаю, что Трамп не представлял себе, что бомбы, ракеты, беспилотники будут направляться в том числе в арабские монархии залива, что будет полыхать Дубай. Он, допускаю, был упоен своим успехом в Венесуэле.
Сергей Медведев: А какова судьба нового лидера? За ним тоже будут охотиться? Он будет фактически жить в бункере?
Руслан Сулейманов: Я полагаю, что Израиль не остановится. Поэтому, конечно, нельзя сказать, что Моджтаба Хаменеи будет в большей безопасности, чем его отец. Но принимая мученическую смерть, тот же аятолла Али Хаменеи в глазах очень многих даже его противников стал человеком, который ушел достойно, пострадал за свои идеалы. И в шиитском исламе это играет важную роль. То, как человек умер, какую смерть он принял, часто важнее того, какую жизнь он прожил. Неслучайно мы наблюдали огромное количество людей в Иране, которые выходят оплакивать верховного лидера и делают это искренне. Это не то, что происходит в России, когда "Единая Россия" свозит людей на какие-то концерты. Это невозможно подделать - люди плачут искренне. Это часть самосознания,
часть культуры.
Социолог Константин Гаазе рассуждает о происходящем в Иране, если так можно выразиться. с точки зрения Владимира Путина. Как должен себя чувствовать российский лидер, наблюдая за происходящим в Иране, а до того - за произошедшим в Венесуэле. Гаазе полагает, что подобные события способны превращать личный страх Путина в силу: "Он видит подтверждение всех своих худших опасений в реальной жизни. Это для него повод еще раз посмотреть, как на Валдае стоит "Панцирь", и подумать: какой я молодец, как я правильно все делаю".
Сергей Медведев: Но у него не может возникнуть мысль, что он следующий? Исчезают люди, с которыми он встречался на протяжении десятилетий.
Константин Гаазе: Мне кажется, для него все-таки самый большой страх -
это что свои прихлопнут. Он боится людей, которые самим фактом смены лидера, могут показать стране какие-то новые возможности, выходы из войны и так далее.
Сергей Медведев: "Бунт" Пригожина был для него шоком?
Константин Гаазе: Я думаю, для него была большим шоком нулевая реакция губернаторов и жителей регионов, по которым ехал Пригожин. Не сам
Пригожин и его 23 тысячи бойцов.
Сергей Медведев: Если сейчас выйти в режим политического фантазирования,
даже не прогнозирования, а фантазирования, уход Путина, неважно как,
похищение инопланетянами, американцами, ракета, которая пробивает этот
самый Валдайский бункер, или мятеж, или свои собственные, насколько
резко это может изменить режим? Насколько сильно режим заключен в теле,
в физическом теле Владимира Путина?
Константин Гаазе: Мы не видели такого со времен позднего Сталина. Пережил режим позднего Сталина? Пережил. Перезагрузился, чуть поменялся, подкрасился, что-то простил, кого-то отпустил, но пережил в целом. Я был бы рад сказать, что не будет Путина и закончится этот проект, но это не так. Я в это не очень верю.
Сергей Медведев: Готовит ли Рутин некий транзит, где он превратится в некое коллективное руководство?
Константин Гаазе: Я не вижу признаков этого. Но режим как система распределения, как определенная политэкономическая логика, конечно, сохранится.
