Ссылки для упрощенного доступа

Три вершины Эренбурга. К 125-летию писателя


Илья Эренбург

Беседа с Борисом Парамоновым

Александр Генис: Сегодня “АЧ” откроет свой выпуск беседой, приуроченной к 125-летию Ильи Эренбурга. Этот писатель покорил три вершины. В юности он написал роман “Хулио Хуренито”, который заметили все, включая Ленина. Во время войны Эренбург был знаменитым публицистом. И наконец его книга “Оттепель” дала название послесталинской эпохе, одним из главных достижений которой были мемуары того же Эренбурга “Люди, годы, жизнь”.

Сегодня мы поговорим об этом авторе с Борисом Михайловичем Парамоновым, который в свое время написал острую книгу об Эренбурге. Эту беседу мы проведем в рамках специально созданной для Парамонова рубрики “История чтения”, которую “АЧ” надеется сделать регулярной.

Прошу Вас, Борис Михайлович.

Борис Парамонов: Илья Эренбург по всей советской раскладке прожил исключительно счастливую жизнь. Точнее сказать, бури века его отнюдь не миновали, но как-то по касательной мимо него пролетели. А ведь жил он в очень суровое время, когда шансы на выживание не только у заметных людей, но и у самых обыкновенных обывателей были очень и очень невелики. Шутка ли две мировые войны Эренбург видел, страшнейшую русскую революцию пережил, если не все, то многие годы жил в сталинской Москве, где вполне мог попасть под очередную репрессивную волну.

Александр Генис: Особенно в послевоенную кампанию борьбы с космополитизмом: вот уж кто-кто, а Эренбург сюда идеально попадал.

Борис Парамонов: Тюрьма, однако, его не миновала: и в старой России, в царской сиживал, а потом и при большевиках несколько дней провел в камере чека, откуда был вскоре выпущен. К числу жизненных неурядиц Эренбурга нужно отнести вроде бы многолетнюю его эмиграцию, Но ведь эмиграция тоже особого рода была: многие десятилетия жил в Париже с советским паспортом.

Александр Генис: Но до революции был самым настоящим политэмигрантом, и жил без паспорта Российского.

Борис Парамонов: Да, но никто не мешал посылать из Москву в Париж денежные переводы, а родня у Эренбурга была отнюдь не бедная. Я, кстати, Александр Александрович, будучи в Москве посетил дом Льва Толстого в Хамовниках и вспомнил, что красное кирпичное здание по соседству - пивная фабрика, которой управлял отец Эренбурга.

Александр Генис: Заводик пивной - прямо за кирпичной стенной. Я ведь тоже был а этом доме-музее. Меня больше поразило, что Толстые там корову держали. У Эренбурга в мемуарах описан визит Толстого на эту фабрику, как он хвалили местное пиво и говорил, что пиво должно помочь борьбе с водкой. Эренбург, еще школяр, вертелся под ногами у взрослых и запомнил это высказывание великого писателя. И не без яда написал в мемуарах: я думал, что Толстой хочет зло заменить добром, а он хочет заменить водку пивом.

Хулио Хуренито
Хулио Хуренито

Борис Парамонов: Шустрый был ребенок, ничего не скажешь. В этой фразе уже заключен Хулио Хуренито. Вот подлинный талант Эренбург: умение и любовь к хлесткой фразе. Вот на таких фразах он и литературу свою многотомную вытащил. Даже больше скажу: Эренбург написал много книг, но остался автором одной: вот этого Хулио Хуренито.

Александр Генис: Позволю не согласиться с Вами, Борис Михайлович. Еще одну книгу нужно всячески в плюс поставить Илье Эренбургу - причем не первую, а, если угодно, последнюю, - его замечательные мемуары «Люди, годы, жизнь», открывшие глаза на культуру ХХ века сразу двум поколениям советских людей. Этому цены нет.

Борис Парамонов: Ну это как посмотреть, какую читательскую массу в расчет брать. Люди старой культуры - поскольку они сохранились в России - отзывались о его мемуарах кисловато. Они видели, что он больше промолчал, чем сказал.

Александр Генис: Бесспорно. И сегодня тяжело читать некоторые главы - уклончивые, да и просто лживые. Но в целом мемуары Эренбурга были энциклопедией, намного более полной, чем советская. Я этого никогда не забуду.

Борис Парамонов: Давайте вспомним даты. Эренбург начал печатать мемуары в 1961 году. Понятно, что для учеников советской средней школы, да и вуза советского какого-нибудь педагогического там были сплошные откровения. Но вот я себя беру, юношу начитанного. Я к этому времени - то есть к 1961-му году из Эренбурга уже читал “Хулио Хуренито”, “Жизнь и гибель Николая Курбова”, “В Проточном переулке” и самую главную тогда для меня его книгу - очерки европейских путешествий «Виза времени» 1931 года издания. Мемуары Эренбурга были для меня уже разогретым блюдом, никаких ахов и охов. Визу времени я обнаружил, когда мне было 15 лет. У школьного дружка мать была в двадцатые годы студенткой знаменитого в Ленинграде Института истории искусств - бастиона формалистов. Тогда же, помню, прочитал мемуары Шкловского «Сентиментальное путешествие». Так что я к этой самой пресловутой оттепели (название которой Эренбург и придумал) не только с хорошей досоветской, раннесоветской литературой был знаком, но и о самой большевицкой революции знал кое-что не входившее в школьные учебники. Или другое: Эренбург якобы открыл советским читателям Цветаеву, Пастернака, Мандельштама. А я, хотите смейтесь, хотите нет, всех этих авторов уже знал - из той же волшебной полки извлеченных.

Александр Генис: Негоже, Борис Михайлович, кичиться вашим доступом к запретной литературе, у меня такого не было, как и у миллионов других. Нужно ставить Эренбурга в иной - послесталинский - лад. Нужно говорить о типичности восприятия Эренбурга, о школе замолченных искусств, которую он для нас, этих самых миллионов, открыл, а не для, просите уж, снобов-одиночек

Борис Парамонов: Совершенно с Вами согласен, Александр Александрович, тем более, что и собственное мое знакомство с Эренбургом началось отнюдь не с верхнего до, если так можно сказать. То есть оно началось даже и раньше, но с чего? С романа «Буря», получившего в 1947 году сталинскую премию первой степени. Вот когда и с чего началась моя, так сказать, эренбургиана. Книга эта, коли вы помните или вообще читали (думаю, что нет, вашего поколения воспитание по-другому шло) - состояла по существу их двух. Одна была про Францию, вторая про всё остальное. Надо ли говорить, что про Францию было много интересней. Да потому прежде всего, что Эренбург Францию знал, и это очень даже чувствовалось. Вот я оттуда абзац приведу - майский день, именины сердца для любознательного подростка:

“Вы хотите знать, что занимало Париж последние двадцать лет? Сначала кончилась последняя война“, мир навеки, мужские костюмы с бюстом и в талию, фокстрот, новеллы Поля Морана, “Открыто ночью”, “большевик — человек с ножом в зубах“. Потом появляются кроссворды, репарации, мулатка Жозефина Беккер сводит с ума сенаторов, Ситроен расписывается на Эйфелевой башне, ювелир Месторино зарезал маклера, афера Устрика. Потом кризис, парфюмер Коти — “друг народа“, такси-герлс, девица Виолетта Нозьер отравила папашу, афера Ставиского, молодые шалопаи на площади Конкорд жгут автобусы, дамы красят волосы в фиолетовый цвет, торжественно открыли публичный дом-модерн с древним названием “Сфинкс“, психоанализ, сюрреалисты, Народный фронт, бастуют даже могильщики. Потом разговоры о войне, премьера Жироду “Троянской войны не будет“, пробные затемнения, Мюнхен, иллюминация. И снова разговоры о войны. Пора менять тему, лучше уж сверхсюрреалисты или новая Виолетта с мышьяком.”

Александр Генис: Такое встречалось у Дос Пасоса, которого Эренбург читал, а мы-то нет.

Борис Парамонов: В общем выскажу тут заветную мою мысль, Александр Александрович: культуру не уничтожить, никуда ее не спрятать, она всегда вылезет шилом из мешка. Вы понимаете, что такие слова действительно некое чудо производили: приоткрывали какой-то иной и лучший мир.

Вы не помните 1947-й советский год, вас тогда и на свете не было. Ведь это были сплошные белые березы и кавалеры золотых звезд. Пустыня, которую сравнял с землей ждановский трактор - доклад о журналах Звезда и Ленинград. И я мог потом сколько угодно менять свое отношение к Эренбургу, но вот такое запомнилось - и вызывало дальнейшие ожидания.

И тут хочется вспомнить одну деталь из Солженицына, из романа “В круге первом”. Зэки на шарашке спорят, как открывать форточку - табачный запах выветривать. А дело зимой, холодно. Так выработали стандарт: открывать форточку “на Эренбурга”. Может, та же “Буря”, книга объемистая, свежий какой-то дух шел.

Автор явно хотел поиздеваться над советским сервилистом, а вот и не вышло, другая коннотация в этой острОте открывается. Шел, шел с Эренбургом какой-то вольный дух.

Александр Генис: Борис Михайлович, наш разговор об Эренбурге застрял на поздних его книгах, но ведь он начал писать еще до революции, до советской власти, и уже к началу двадцатых годов был очень знаменит. Так что своей славой он отнюдь не Сталину обязан, не большевикам.

Борис Парамонов: Он начинал стихами, уже в 1914 году выпустил как бы и серьезную книгу “Стихи о канунах”, Брюсов похвалил, вообще у него намечалось поэтическое имя.

Но настоящая слава пришла к нему с Хулио Хуренито. Действительно, яркая была вещь. И прочиталась, и запомнилась, да так запомнилась, что Эренбурга всю жизнь продолжали считать автором одной книги.

Это, конечно, не так, он много чего написал, и читался в общем всегда, он умел быть популярным. Вон каким бестселлером была “Любовь Жанны Ней”.

Александр Генис: По этой книге сделал фильм знаменитый австриец Пабст.

Борис Парамонов: Да, и я видел этот фильм, совсем недурно. Но всё же высоколобые критики отзывались об Эренбурге с ухмылкой, например Тянынов. Одна его статья о нем называется “Двести тысяч метров Ильи Эренбурга” - обыграна его кинематографическая легкость и несерьезность. Шкловский к Хуренито был более снисходителен: он назвал Эренбурга “почти художником”, показавшим умение делать роман из газетного материала. Романы Эренбурга это именно фельетоны, забавная болтовня, не лишенная газетной злободневности. И вот что еще в заслугу ему нужно поставить: он умел видеть, у него был зоркий глаз. В Хуренито всё, что написано о Западе или о неких общих вопросах - всё это вторично: вот это у Розанова взял, это у Мережковского, а вот тщательно воспроизвел гершензоновскую часть “Переписки из двух углов”. Но всё, что сказано о большевицкой революции в Хуренито, - исключительно точно. Я бы сказал пророчественно.

Александр Генис: Приведите пример.

Борис Парамонов: Ну вот о крестьянах. Крестьянские страсти этих внучков дедушки Пугача - для большевиков не более чем дрова для ихнего паровоза, идущего строго по рельсам. Большевики подавят крестьянство - это ли не пророчество. Или еще одно, помельче: кончатся всякие комфуты, и в будущих школах начнут изучать Лермонтова и вздыхать вместе с тремя сестрами. Эренбург видел, что русская революция, как и всякая революция, если и надолго, то не навсегда.

Александр Генис: О каких, по-вашему, ранних книгах Эренбурга, помимо Хуренито, можно говорить?

"13 трубок"
"13 трубок"

Борис Парамонов: Я опять о себе и своих ранних опытах: читалось и с удовольствие всё. Николая Курбова разве можно сравнить с той же “Белой березой”? Это литература, а то, что вторичная, тогда еще не понималось. Эренбург сам же говорил, что он часто обезьянничал, Курбов под Андрея Белого написан, ритмической прозой, “Лето 1925 года” под кого-то из французов. "Тринадцать трубок" приятная книга, она хорошо придумана.

Александр Генис: Довлатовской “Чемодан” так же построен.

Борис Парамонов: Считается также, что “В Проточном переулке” лучше других. Не берусь искать источник, важно другое: Эренбург небольшой, но всё же писатель, и читать у него можно всё. Он профессионал.

И вот едва ли не важнейшее о нем. Каким бы он ни был писателем, но культурную роль очень положительную сыграл в последние свои, послевоенные уже годы. Он действительно стал воспитателем массы советских молодых людей,

Ну а люди старших поколений никогда не забудут его статей военных лет, когда он сражался вместе со всем советским народом.

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

Рекомендованое

XS
SM
MD
LG