Ссылки для упрощенного доступа

Стихи года. Беседа с поэтом Владимиром Гандельсманом.





Александр Генис: Каждый год в последнем выпуске “Американского часа” наш поэт Владимир Гандельсман читает стихи года. Но на этот мы поговорим не о новой, а о старой, точнее – классической поэзии великого американского поэта Уоллеса Стивенса. Поводом для этого стал выход новой антологии поэта, которой недавно была посвящена глубокая статья в “Нью-Йорк Таймс”. Прошу, вас, Володя!


Владимир Гандельсман: Вы знаете, попутно, пока я не забыл и пока мы не начали о Стивенсе... Я только что прочитал такое высказывание Бориса Пастернака о переводе: он жалуется, что, видимо, слишком много переводил, и безразличный синонимизм (то есть готовность заменить одно слово другим, у Пастернака – это происходило по требованию редакторов), и вот этот синонимизм пропитывает работу переводчика, проникает внутрь, разъедает собственные средства выражения... Тут очень точно схвачена ужасная сторона переводческой работы...
Но вернемся к названию статьи – коротко: “Обнаженная суть” (или “ясная”, или “простая”), “суть вещей”, “суть дела” и так далее. Мир, предстающий в своей прозрачности и безусловности. “The Plain Sense of Things”. Это название одной из поздних вещей Стивенса.

Александр Генис: Я думаю, Пастернак вам вспомнился не случайно. Может быть, тут есть точки пересечения, - сразу вспоминается “Во всем мне хочется дойти до самой сути...”

Владимир Гандельсман: О, да. Мы с ходу ушли в сторону, но, может быть, там и отыщем истину. Пастернак вспомнился не случайно, хотя я бы ни в коем случае не сказал, что они похожи в стихах. Тут сравнивать невозможно. Но вот тенденции развития, понимание поэтического ремесла, - да. И даже есть почти совпадающие высказывания о том, что такое поэзия. Стивенс говорил: “Поэты, каковы бы ни были их несовершенства, извлекают свою жизнь благодаря внутреннему союзнику – совести, которая, в конце концов, гений поэзии, ее ум и сердце”.

Александр Генис: А Пастернак говорил, что “книга – кубический кусок горячей, дымящейся совести”.


Владимир Гандельсман: Да, совершенно верно. Но вот еще что. Пастернак начинал бурно: словарь, страсть, иногда доходящая в своем выражении до невнятицы, до бормотания, какофония, “сумбур вместо музыки”, но на самом деле – это и была музыка, и совершенно новая для русской поэзии. Стивенс тоже начинал бурно. И весело. Этот строгий этический взгляд на поэтическое искусство, о котором мы только что упомянули, показался бы неожиданным для читателей ранней книги 1923 года “Фисгармония”, где множество комических и абсурдных пьес, вроде знаменитой “Байки о банке”:

Я круглой банкой увенчал
холм в Теннесси, в связи
с чем несколько запущен стал
холм в Теннесси.

Александр Генис: Я очень люблю эту шутливую, но глубоко философскую притчу Стивенса. Я даже приготовил однажды фотоиллюстрацию: осенний лес и банка из-под “Кока-Колы”. Вторжение геометрии и разума в бездумную и прекрасную природу. Стивенс ведь мыслил живописными образами, он часто шел от изобразительных искусств.

Владимир Гандельсман: Верно, я помню эту фотоиллюстрацию, вы мне ее присылали. А во-вторых, Стивенс был Матиссом в поэзии, его так и называли. Матисс в нашем представлении – цветистость, насыщенность колоссальная цветом. Ничьи стихи не населены таким количеством красок, музыкальных инструментов, птиц, фруктов, морей, небес и солнц.

Александр Генис: Больше всех творений природы его восхищал ананас, экзотическую красоту которого он воспел. Но это - ранние, отпускные, флоридские стихи. А затем появилась сухая, черно-белая коннектикутская поэзия. Приход к голой сути. Как у Пастернака – к “неслыханной простоте”. Правда, простыми его стихи нельзя называть - ни ранние, ни поздние. Стивенс как-то определил самого себя как "простого человека, любящего непростые вещи".

Владимир Гандельсман: Но ведь и Пастернак не прост, хотя в поздние годы и декларировал нечто такое.

Александр Генис: По-своему - прост, но - от сложения, а не вычитания. Темная материя. Давайте, лучше, вернемся к началу, к моему вопросу: что привлекает в Стивенсе, почему его издают и переиздают, и с чем связано новое издание “Избранного”?

Владимир Гандельсман: Привлекает всё. В том числе то, что при жизни не привлекало никакого внимания – сама его жизнь. Скромная чиновничья жизнь, и его поэтическая скромность, я имею в виду его утаённость: первая книга вышла, когда Стивенсу было 44 года (Стивенс родился в 1879 году, на год раньше Блока), эти сочинения стихов по ночам (в чем несомненное сходство с Кафкой, который тоже не обделен вниманием в наше время, и всю дорогу издается и переиздается). Иногда кажется, что они продолжают писать. Кафка же все время сейчас выходит – его письма. То же самое со Стивенсом. Жизнь, которая проливает свет на творчество, ну хоть немного, - это существенно для такого рода поэтов, чье творчество не очень-то проливает свет на их личную жизнь. Ничего не поделаешь, мы хотим знать всё, хотя Стивенс наверняка не хотел бы, чтобы мы совали свой нос в чужой вопрос. Но в великих случаях это воистину существенно. Как представить себе Кафку без писем Милене? – все-таки мы не согласимся на такое умолчание, теперь, после их публикации – не согласимся.

Александр Генис: Мы знаем, что он вырос в семье адв

Владимир Гандельсман: Много чего еще. Ну, например, он наперекор отцу женился на Элси Качел, красивой, но необразованной девушке. Что никто из семьи (этого я не знал) не пришел на свадьбу, и Стивенс никогда более не только не возвращался домой, но и не разговаривал с родителями - во всяком случае, на протяжении жизни отца. Несчастная женитьба имела несчастное продолжение. Единственный ребенок, дочь Холли, рассказывала, что мать была умственно больна, с манией преследования, она боялась соседей, не позволяла детям играть в их доме, а когда Стивенс был госпитализирован, за 10 дней до смерти (от рака), она ни разу его не навестила. Сама Холли там бывала ежедневно.

Александр Генис: Ходят слухи, что Стивенс, уже в больничной церкви, перешел из протестантов в католичество.

Владимир Гандельсман: Ну, Стивенс был не церковным человеком. Его дочь смеялась по поводу сказок о крещении Стивенса и переходе в другую веру; в ее дневниковых записях нет никаких упоминаний об этом – а католические священники обязаны фиксировать такие вещи.


Александр Генис: В любом случае, есть общее мнение, согласно которому личная жизнь Стивенса, в том числе то, что вы сейчас рассказали, никак не отразилась на его поэзии. Если его стихи и были исповедальны, то совсем не в этом смысле.

Владимир Гандельсман: Вот тут не совсем так. И это неожиданно. Хотя Стивенс всегда был безупречен в своем поведении, никогда никому не жаловался на свою жену, глубокая печаль его жизни – отчуждение от родителей, несчастный брак – возникает в его неопубликованных вещах. Вот кусочек из одного стихотворения, которое я перевел:

На любое “да” отвечает “нет”, и почем зря
Обвиняет в изменах, порочащих солнце, образно говоря.
Пусть ты любишь её и она порою добра,
Но какая-то непостижимая порча всё отравляет с утра.



Александр Генис: Очень внятно и безутешно. А эти стихи вошли в новое “Избранное”?

Владимир Гандельсман: В том-то и дело, что не вошли. Считать ли это недостатком отбора или достоинством? Есть критики, которые полагают, что это единственный недостаток замечательного нового “Избранного”. Эту книгу любовно подготовил знаменитый издатель и знаток Стивенса Джон Серио - с предисловием, хронологией и примечаниями. Все это блестящая работа составителя и комментатора. Недостаток в том, что в него не включены такого рода стихи, так считают некоторые критики. Поскольку возникает впечатление человека, у которого не было личной трагедии, – поэта, который по большей части находился где-то между воображением и реальностью.

Александр Генис: Но именно таким поэт хотел предстать перед читателем – между воображением и реальностью. Это прекрасная характеристика Стивенса. Он сам поддерживал такой “имидж”, это не только читательское восприятие.

Владимир Гандельсман: Верно. Из-за своей яростной скрытности (подобно Эмили Дикинсон, которой он восхищался), Стивенс писал скорее символические стихи, чем прямолинейно понятные. Насколько по-другому мог бы читатель увидеть его стихи, если бы они назывались, скажем, не “Горожане незаметной смерти”, а “Сын оплакивает смерть родителей”, или не “Снежный человек”, а “Стоик в несчастном браке”?

Александр Генис: Я не знаю, что бы я предпочел. Тогда мы бы потеряли абстрактного Стивенса, который орудует универсальными ситуациями.

Владимир Гандельсман: Очень трудно в краткой беседе определить поэтический путь гения. Я выскажу в заключение одно соображение. Мне кажется, что от восхищения миром, от кипящего богатейшего словаря, иногда на смеси французского и английского, от юмора и абсурда, его ведь называли “императором абсурда”...

Александр Генис: ...Еще бы, он написал "Император пломбира"...


Владимир Гандельсман: Вот от такого "пломбира" Стивенс шел к лаконичности, к попытке избавиться от “представлений” и “воображений”. Суть сваливается как бы на голову, или – бросается в глаза, - никаких толкований быть не должно, ни даже образности или метафоричности, - это движение в каком-то смысле к осени и смерти, но и к наивысшему пониманию. К покою и лаконичности, подобно тому, как в старости человеку не нужна огромная библиотека, - остается несколько любимых книг.
Вот это одно из моих любимых стихотворений Стивенса, которое я хочу прочесть в собственном переводе.

ПРОСТОЙ СМЫСЛ
(The plain sense of things)

Едва листва опала, мы вернулись
к простым вещам, как если бы сошло
на нет воображенье: без оттенков
и неодушевлённое ничто.

Как подобрать эпитет к безымянной
печали, к холодам сквозным. Дворец
стал неприметным домом. В облетевших
его покоях шарф не промелькнёт.

Оранжерея требует покраски.
Лет пятьдесят кренящейся трубе.
Все тщания – на ветер, повторенье
себе же вторящих людей ли, мух.

Само отсутствие воображенья
вообразить бы должно. Чудный пруд –
его простая суть, без отраженья –
как мутное стекло, листва и грязь,

молчанье крысы, вылезшей позыркать
на лилии увядшие, на то,
что должно бы вообразить как знанье,
как неизбежность знанья, как закон.

Ваше мнение

Показать комментарии

ЕВРОПА ДЛЯ ГРАЖДАН
XS
SM
MD
LG