Ссылки для упрощенного доступа

Америка глазами русских писателей: Маяковский


Владимир Маяковский в Нью-Йорке. Иллюстрация из книги: Ноберт Евдаев. Давид Бурлюк в Америке. М., «Наука», 2007

Исторический репортаж Владимира Абаринова

Александр Генис: Сегодня, когда отношения между Россией и Америкой, стали самыми напряженными со времен первой Холодной войны, АЧ решил вспомнить, с чего все начиналось. Мы хотим подробно рассказать о том, какими видели США наши знаменитые писатели.

Слушайте и читайте третью передачу цикла исторических репортажей Владимира Абаринова “Русские писатели в Америке”. Героем первого эпизода был Максим Горький, второго - Сергей Есенин. (Полностью эти материалы можно найти тут и тут.

Сегодня речь пойдет о путешествии в США Владимира Маяковского.

Владимир Абаринов: Маяковский невзлюбил Америку задолго до того, как ее увидел. И все-таки очень хотел на нее посмотреть. Он вообще собрался в кругосветное путешествие по примеру Гумилева, Бальмонта и других больших поэтов. Право на выезд в то время было привилегией, поэтому «Стихи о советском паспорте» следует понимать как стихи о советском загранпаспорте – внутренних паспортов в СССР тогда еще не было.

Но из кругосветного путешествия ничего не вышло: в Париже его обокрали, оставили ему три франка. Есть, правда, версия, что не обокрали, а он проиграл деньги в карты или на рулетке (Маяковский был азартным игроком и мог проиграть все до нитки), но никаких подтверждений этой версии я не нашел. Так или иначе, а деньги потом пришлось экономить. Ему удалось получить аванс от московского издательства, но из-за безденежья он сильно сократил свое пребывание в Америке и вернулся третьим классом.

Но вернемся к началу поездки. Между прочим, в Париже он познакомился с вождем итальянских футуристов Маринетти. Русские футуристы всегда ощущали себя отрезанным ломтем, но все-таки это был основоположник течения. Эта встреча как бы предваряла знакомство с Америкой, где восторжествовала футуристическая идея. Мой собеседник – профессор Университета Эмори в Атланте Олег Проскурин. Олег, что нам известно об этой встрече?

Олег Проскурин: Там очень сложная история с этой встречей, о которой и Маяковский, по идее, должен был бы рассказывать много, но он почти молчит, и современники, свидетели этой встречи. Мы имеем только глухое упоминание у Эльзы Триоле, что Маринетти убеждал Маяковского в том, что фашизм для Италии – это то же самое, что коммунизм для России, то есть, что это отличная вещь. И у нас нет свидетельств, что Маяковский бурно возражал. Более того: сохранилась как результат этой встречи книга Маринетти с исключительно теплой дарственной надписью Маяковскому. Вообще они говорили час. Все-таки это довольно длительная беседа, это не 10-минутный формальный разговор.

Владимир Абаринов: 21 июня 1925 года Маяковский во французском порту Сен-Назер поднялся на борт парохода «Эспань», отправлявшегося в Мексику. Американской визы у него в тот момент еще не было, получил он ее на мексиканской границе как турист сроком на шесть месяцев, по профессии художник, «рекламный работник Моссельпрома и Резинотреста», имеющий при себе 637 долларов – по нынешнему курсу это восемь с половиной тысяч. 30 июля Маяковский приехал в Нью-Йорк.

Олег, с какой целью и с каким настроением он ехал в Америку, зачем он туда так стремился, что хотел там найти?

Давид Бурлюк с сыновьями Николаем и Давидом младшим и Владимир Маяковский на крыше нью-йоркского дома семьи Бурлюков
Давид Бурлюк с сыновьями Николаем и Давидом младшим и Владимир Маяковский на крыше нью-йоркского дома семьи Бурлюков

Олег Проскурин: Это вопрос, на который трудно дать однозначный ответ. Потому что, как мне кажется, в желании Маяковского посмотреть на Америку сплелось несколько факторов, несколько причин. С одной стороны, у него были формальные обязательства перед издательствами, под которые он уже получил какие-то авансы. Но это, я бы сказал, был повод. А причины были самые разнообразные, и как мне кажется, главной из них был острый кризис, острый внутренний кризис – творческий, личный, социальный. И Америка – страна, которая, как вы справедливо отметили, с одной стороны, должна вызывать ненависть как форпост капитализма, а с другой стороны, Америка как символ нового будущего технологического общества, конечно, очень к себе привлекает. И у Маяковского явно присутствует мечта и, если так можно выразиться, надежда на то, что прикосновение к Америке как-то его обновит.

В это время Маяковский переживает острый творческий кризис. Даже благожелательная к нему критика – ну скажем, формалистическая, Юрий Тынянов в замечательной статье «Промежуток» со всеми необходимыми комплиментами все-таки констатирует, что Маяковский в тупике, что его сложное творчество расслоилось на два потока, упростившись при этом: с одной стороны, это сатира, которая выполняет социальный заказ, с другой – это ода. То есть двупланность, сложность поэзии раннего Маяковского примитивизируется. Ода имеет опасность превратиться, как пишет Тынянов, в «шинельную оду», то есть оду, которую подносили его превосходительству по табельным дням.

Владимир Абаринов: Напомню, что шинельной одой Вяземский назвал стихотворение Пушкина «Клеветникам России», столь любимое нынешними записными патриотами. А Бродский, в свою очередь, назвал так верноподданнические стихи Тютчева.

Олег Проскурин: Конечно, огромную роль в биографии Маяковского, как мы знаем, играли его отношения с Лилей Юрьевной Брик. В 1924 году острый кризис в этих отношениях, из которого, собственно говоря, Маяковский так и не выйдет. И, скажем, Эльза Триоле свидетельствует, что Маяковский, находившийся в то время в Париже, пребывает в состоянии острой депрессии, острого раздражения. Из этого состояния он не выходит и в 1925-м году. И Америка дает ему надежду на то, что как-то этот кризис удастся преодолеть. Есть обещание вызвать Лилю Брик туда, и там начнется вновь старая любовь, восстановятся отношения... Ощущение такого, что ли, биографического – и социального, и личного, и, если угодно, политического – кризиса сквозит и в стихах об Америке. Вообще-то цикл стихов об Америке не принадлежит к числу вершинных достижений Маяковского-поэта. Но там есть две гениальные строчки. В стихотворении «Мелкая философия на глубоких местах»:

Вот и жизнь пройдет,

как прошли Азорские острова.

Этот внутренний драматизм на самом деле подсвечивает изнутри все такие оптимистические, целеустремленные, правильные с социально-политической точки зрения американские стихи Маяковского.

Статья о Маяковском в New York Times Magazine. 11 октября 1925. Гравюра Давида Бурлюка
Статья о Маяковском в New York Times Magazine. 11 октября 1925. Гравюра Давида Бурлюка

Владимир Абаринов: Строки, подводящие итог поездке – «Я б Америку закрыл, слегка почистил, а потом опять открыл – вторично» - он написал по пути в Америку на борту парохода. Но в Нью-Йорке Маяковский ожил. Встреча с Давидом Бурлюком была очень эмоциональной. Очень понравился ему город, и он полюбил одинокие прогулки по Манхэттену. Наконец, он нашел новую любовь, Элли Джонс, которая была из поволжских немцев и родила от него дочь. В стихотворении «Вызов» есть такие строки:

Мы целуем

— беззаконно! —

над Гудзоном

ваших

длинноногих жен.

Ведь это о ней, она тогда была замужем... То есть внутреннее обновление произошло. Но вот что он увидел в Америке такого, чего никто не видел до него?

Олег Проскурин: Проблема состоит в том, что Маяковский, как я уже сказал, ехал в Америку с надеждой прикоснуться к миру будущего. В отличие, скажем, от Алексея Максимовича Горького, он тесно связан с одним из самых авангардных течений в русской поэзии первых десятилетий ХХ века - с футуризмом. Футуризм был течением, которое культивировало город будущего, и, конечно, американский город был в этом отношении городом городов. Но, прибыв в Америку, он ощутил, я бы сказал, острое разочарование. С одной стороны, Нью-Йорк оправдал ожидания. Но с другой, он неожиданно увидел в нем то, чего не замечали многие другие. В частности, архаичность.

Он ожидал, что новый город, центр новой технологической цивилизации должен создать какие-то новые формы быта, человеческих отношений, продуцировать новые ценности. И вдруг он с удивлением наблюдает... кстати сказать, эти его наблюдения, может быть, с особой остротой отразились не столько в его известном очерке «Мое открытие Америки», сколько в интервью. Беседа с американским писателем Майклом Голдом – я уж не знаю, благодаря Голду, который сумел вычленить важнейшие компоненты, или благодаря самому Маяковскому, который был здесь менее стеснен жанром – в этом интервью его претензии особенно ясно выразились. С одной стороны, он поражен тем, что Нью-Йорк не организован, что это гигантское нагромождение предметов. Этому противопоставляется идея идеального спланированного города будущего.

С другой стороны - кинематограф. Здесь есть метро, телефон, кинематограф. Но я иду в кинематограф и вижу, что нью-йоркская публика смотрит фильм на архаический сюжет, глупую, сентиментальную любовную историю. Особенно замечательно про небоскребы. Вот ваши небоскребы. Славное достижение современной цивилизации. Ничего подобного прошлое не знало. 50 этажей шагают в небо. Они должны быть чистыми, стремительными, динамичными. Но американский строитель не осознает, какое чудо он создал, и украшает небоскребы готическими и византийскими орнаментами – это вроде как привязывать к экскаватору розовые бантики.

Владимир Абаринов: Он просто не понял, что это своеобразный, чисто американский архитектурный стиль того времени. Он был создан выпускниками Парижской школы изящных искусств - École des Beaux-Arts - и называется «боз-ар». Стиль эклектический, но по-своему замечательный.

Олег Проскурин: Это, конечно, очень интересный и привлекательный стиль. Но для Маяковского, который ориентируется на конструктивизм в искусстве, это не искусство индустриального века. Поэтому единственный артефакт, соединяющий в себе красоту конструкции и функциональность, который вызвал почти безоговорочное восхищение Маяковского, - это Бруклинский мост. Это то, что соответствует эстетическим представлениям около-лефовского круга.

Далее: Нью-Йорк – столица электричества. И вот в вечерние часы американское буржуазное общество собирается в ресторанах и ужинает при свечах. Это особенно потрясло его: ну как же так – общество индустриальное, а идеалы оказываются совсем анти-индустриальными. Он этого, конечно, понять и принять не мог. То есть парадоксальным образом Маяковский, если говорить о том, что Маяковский увидел принципиально нового... он там много чего заметил, небезынтересны его заметки о Нью-Йорке, но ничего принципиально нового он, конечно, не сказал. Но там есть тонкие наблюдения – впрочем, не столько в очерках, сколько в стихах – над русской Америкой. Он в этом смысле на несколько десятков лет опередил русскую литературу, воспроизведя русско-американский язык.

Объявление о вечере Маяковского в Нью-Йорке. Газета «Русский голос», 12 августа 1925
Объявление о вечере Маяковского в Нью-Йорке. Газета «Русский голос», 12 августа 1925

Владимир Абаринов: Да, мне это тоже очень нравится. Это то, что мы сегодня называем «руглиш», и он действительно это первый заметил. Не могу отказать себе в удовольствии. Стихотворение «Американские русские»:

Петров

Капла́ном

за пуговицу пойман.

Штаны

заплатаны,

как балканская карта.

«Я вам,

сэр,

назначаю апо̀йнтман.

Вы знаете,

кажется,

мой апа̀ртман?

Тудой пройдете четыре блока,

потом

сюдой дадите крен.

А если

стритка̀ра набита,

около

можете взять

подземный трен.

И последняя строфа замечательная:

Горланит

по этой Америке самой

стоязыкий

народ-оголтец.

Уж если

Одесса — Одесса-мама,

то Нью-Йорк —

Одесса-отец.

Олег Проскурин: Это мог бы сделать и другой наблюдатель, наверно. А вот что специфически маяковское в его наблюдениях – это конфликт между ожидаемым – если не гармонией, то по крайней мере ожидаемой связью между технологией, новым индустриальным обществом и новым сознанием, новым мироощущением. Он этого не увидел. Он увидел, с одной стороны, технологический прогресс, с другой, как ему показалось – очень архаическое сознание. И отсюда его противопоставление: он стремился на сколько-то там тысяч лет вперед, а вернулся на семь лет назад. И тут появляется естественная для Маяковского в этот период тема противопоставления американского и советского общества. А вообще мне кажется, что этот конфликт и эту эстетику и центральную тему американского Маяковского замечательно отразил в своей пародии поэт – делаю акцент на слове «поэт», потом добавляю «пародист» - Александр Архангельский. Если позволите, я приведу это стихотворение. В нем как бы сконцентрированы и тематические, и эстетические узлы стихов Маяковского, написанных в 25-м году.

Пропер океаном.

Приехал.

Стоп!

Открыл Америку

в Нью-Йорке

на крыше.

Сверху смотрю --

это ж наш Конотоп!

Только в тысячу раз

шире и выше.

Городишко,

конечно,

Москвы хужей.

Нет Госиздата --

все банки да баночки.

Дома,

доложу вам,

по сто этажей.

Танцуют

фокстрот

американочки.

А мне

на них

свысока

наплевать.

Известное дело --

буржуйская лавочка.

Плюну раз --

мамочка-мать!

Плюну другой --

мать моя, мамочка!

Танцуют буржуи,

и хоть бы хны.

Видать, не привыкли

к гостю московскому.

У меня

уже

не хватило

слюны.

Шлите почтой:

Нью-Йорк – Маяковскому.

Владимир Абаринов: В американских стихах Маяковского много точно подмеченных деталей. Но все подчинено идеологии: всюду власть денег, эксплуатация, угнетение, ужасный конвейер Форда. Эта сервильность была вынужденной или добровольной? И не возникает ли у вас ощущения, что Маяковский в это время начинает примерять на себя эмиграцию? Ведь потом, в 1928 году, он напишет своей новой возлюбленной Татьяне Яковлевой:

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму —

одну

или вдвоем с Парижем.

После этих стихов Маяковский стал невыездным. Но как вы считаете: в Америке у него не возникало таких мыслей? И неужели именно в Америке произошел этот поворот к окончательной, осознанной сервильности?

Американское издание очерка Маяковского с иллюстрациями Давида Бурлюка
Американское издание очерка Маяковского с иллюстрациями Давида Бурлюка

Олег Проскурин: Мне кажется, что «сервильность» здесь, может быть, слишком сильное слово. Хотя опасность «шинельной оды» в конце 1924 года, как мы отметили, констатирует Тынянов. Как ни странно, хотя на первый взгляд нет ну никаких оснований полагать, что Маяковский в это время намеревается остаться на Западе, мне тоже трудно освободиться от ощущения, что подобную версию он как-то прокручивал. Она почти иррациональна. Он, видимо, сам ее выталкивал, но все-таки она присутствовала. Он уже достаточно хорошо знал Европу. Мне кажется, что Америка присутствовала как некая... ну, может, последняя надежда. И разочарование... ну то есть в каком смысле разочарование? Разочарование не только в том идеальном образе Америки, который он первоначально выстроил в своем сознании. Разочарование в возможности интегрирования в этот мир. Оно совершенно явственно звучит и в его письмах этого периода, и даже в его полумемурных очерках. Он не знал языка. И он это очень мучительно переживал. Потому что он поэт. Не только поэт. Он привык к тому, что он владеет аудиторией. Он умел ловить слова, каламбурить, играть, держать... А здесь этого нет. Здесь он в обществе ощущает себя безъязыким.

На что он может рассчитывать в Америке? Он приезжает туда как знаменитый поэт. Конечно, вокруг его приезда не было такого шума, как вокруг приезда Горького, но тем не менее «Нью-Йорк таймс» печатает заметку. Сейчас трудно представить себе, что приезд какого бы то ни было российского поэта вызовет отклик в такой газете. Но кто его аудитория за границей? Это русско-еврейские иммигранты, рабочие в основном. Они его хорошо встречали. На одном из выступлений собралась очень большая аудитория. Но это, конечно, совсем не та аудитория, о которой Маяковский мечтает. И возникает драматическое ощущение того, что он в этот мир не интегрируется. В этом мире он, конечно, тоже будет бороться за будущее в идеале, не то что он приедет и станет белогвардейцем. Этот мир все равно для него закрыт, он для него чужой. Это в известном смысле усугубляет надлом.

Но тут работает психологический механизм вытеснения, замещения: у них плохо – у нас хорошо. Несмотря на все наши острые проблемы - социальные, бытовые, политические и прочие – все-таки будущее за нами. И вот эти так поражавшие многие поколения советских школьников лозунговые стихи американского цикла – я бы их не сводил к слову «сервильность». Это и убеждение самого себя тоже. Очень показательно в этом смысле наиболее, наверно, часто цитировавшееся в школьной практике стихотворение «Домой!» - как бы закономерный итог его путешествия: дома, конечно, лучше. И там появляются знаменитые стихи, которые, впрочем, в нашу школьную пору уже цитировались не в первоначальном их виде.

Я хочу,

чтоб к штыку

приравняли перо.

С чугуном чтоб

и с выделкой стали

о работе стихов,

от Политбюро,

чтобы делал

доклады Сталин.

Я думаю, Иосифу Виссарионовичу потом очень нравились эти стихи, потому что они в 25-м, а не в 35-м написаны. Но гораздо менее известно, что это произведение первоначально заканчивалось строчками:

Я хочу быть понят моей страной,

А не буду понят —

что ж.

По родной стране

пройду стороной,

Как проходит

косой дождь.

Эти стихи по совету Осипа Брика Маяковский убрал из текста, и сейчас они обычно печатаются в собраниях сочинений в разделе «Незаконченное. Отрывки. Наброски». Брик мотивировал это тем, что цель советского поэта – быть во что бы то ни стало понятым и принятым родной страной, и поэтому эти стихи звучат диссонансом. Маяковский послушался. В текст они не вошли, но сам по себе этот диссонанс в оригинальном замысле Маяковского, по-моему, очень показателен.

Владимир Абаринов: Получилось как бы такое заявление на имя советского правительства:

Я хочу,

чтоб в дебатах

потел Госплан,

мне давая

задания на́ год.

И это перекликается с тем его интервью, где он говорит, что Нью-Йорк выстроен без плана, а у нас будет план.

Олег Проскурин: “У нас будет план”. Конечно! В этом смысле его концепция мироустройства, концепция эстетики, градостроительства и поэзии – это нечто единое целое, несомненно. Тут еще, наверно, следует отметить, что как раз в 1925 году выходит специальное партийное постановление об участии партии в литературном деле, литературном строительстве. И Маяковский надеется в эту пору, что это благотворно скажется, в частности, на судьбе их группировки. Он еще не привык к тому, что каждое постановление партии о литературе – это очень плохо для литературы. Это был один из факторов, который стимулировал его несколько искусственно-оптимистическое миросозерцание, как оно выразилось в его произведениях этой поры.​

«Красный поэт изображает нас помешанными на долларах». New York Times, 21 декабря 1925
«Красный поэт изображает нас помешанными на долларах». New York Times, 21 декабря 1925

Владимир Абаринов: Да, эта могучая страна стала важным рубежом и для Маяковского, как стала для Горького и Есенина. 6 декабря в Москве в Политехническом музее при большом стечении публики состоялся, как сказано в афише, доклад Маяковского «Мое открытие Америки». Побывал на нем и московский корреспондент «Нью-Йорк таймс». Его заметка об этом мероприятии называлась «Красный поэт изображает нас помешанными на долларах». Подзаголовок: «Деньги определяют наше искусство, любовь, мораль и правосудие, говорит он московским футуристам». Второй подзаголовок: «Умственная мешанина».

«Я в долгу перед бродвейской лампионией», - писал он впоследствии, тем самым признавая, что не смог описать Америку так, как она того заслуживала.

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

Рекомендованое

XS
SM
MD
LG