Ссылки для упрощенного доступа

Книга отсутствий. Жизнь Алексия, человека Божьего


"Свадьба святого Алексия", репродукция картины Гарсии Фернандеса, 1541 год
"Свадьба святого Алексия", репродукция картины Гарсии Фернандеса, 1541 год

Александр Ярин. Жизнь Алексея: Диалоги. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018. – 144 с.

Вполне вероятно, что эта небольшая, очень тихая, полная совершенно традиционных по видимости черт (персонажи ее то и дело говорят узнаваемым, хорошо воспитанным, несколько отчужденным от нас языком переводов античной литературы) книжечка делает не только радикально новый шаг в русской словесности, но и шаг за пределы словесности как таковой – к самим корням миропонимания.

Скорее, впрочем, – мироНЕпонимания. Отказа от понимания как типа позиции, от интерпретации как типа смыслового действия.

По крайней мере, примечательно, что ведущая тема толкования этого текста, заданная самим автором, поддержанная в послесловии к книжечке ее комментатором, поэтом Олегом Юрьевым – именно такова. (Поэтому остановимся-ка мы лучше на такой формулировке: речь идет о корнях мироотношения, о позиции человека по отношению к миру.)

Автор, Александр Ярин, был до сих пор известен по преимуществу как переводчик: переводил английскую драматургию, немецкие художественные и философские тексты (Карла Филиппа Морица, Вальтера Беньямина, Ханса-Георга Гадамера…). Следы его переводческих навыков, структуры материала, с которым он до сих пор работал, видны в его собственном тексте – который и поэтичен, и драматургичен, – который не вполне проза, не хочет быть только прозой, а хочет быть сразу всем, отчасти даже и музыкой (называя себя "фантазией" на известную тему), постоянно заглядывает за края прозаических возможностей. Теперь же, совершенно неожиданным, на внешний взгляд, образом (что, в самом деле, неожиданнее, чем внутренняя жизнь, внезапно явленная внешнему взгляду?), Ярин предстал читателю как – прозаик? агиограф? Во всяком случае, он написал житие раннехристианского святого.

Сюжетно это повествование в точности укладывается в каноническое русло византийской легенды V века об Алексии, человеке Божием. Единственный, поздний любимый сын римского патриция в ночь собственной свадьбы тайно уходит из дома, бросив невесту и пожилых родителей, скитается по свету, нищенствует, волею случая оказывается в родном Риме, живет в родительском доме неузнанным, на кухне с рабами, до самого конца. В день его смерти оба действовавших в ту пору императора слышат Божественный глас, который всё открывает.

Эта история рассказана, однако, в совершенно нетипичной для жития форме: голосами самих ее участников – в диалогах. То есть – не показана извне, а пережита изнутри, в ее внутреннем рельефе. Это внутренняя история.

Есть реальность глубже, первее, таинственнее психологической: реальность духовная

Тем не менее, повествование нисколько не психологично. Хотя автор и настаивает на том, что целью его была не историческая реконструкция и что у него именно поэтому много намеренно неустраняемых "исторических ошибок, противоречий и анахронизмов", в одном он совершенно точен: перед нами – люди допсихологической эпохи. Но дело не только в этом – не главным образом в этом.

Дело в том, что есть реальность глубже, первее, таинственнее психологической: реальность духовная. К ней-то и приблизился автор настолько, насколько она позволяет это вообще.

"Постичь и осознать жизненные мотивы этого святого юродивого, – ориентирует читателя аннотация, – тщетно пытались многие мыслители". Теперь, значит, нам явлена "новая попытка" "постичь и осознать"?

А вот и нет. Ни о каком постижении речи тут не идет принципиально. Скорее, происходит нечто, почти не свойственное прозе, куда больше знакомое поэзии: замирание перед тайной.

Ярин предупреждает об этом читателя с самого начала. "Я, разумеется, тоже не могу его понять, – говорит он о своем герое, – но надеюсь, что хотя бы отчасти приблизился к осознанию этого своего непонимания. Ведь, если вдуматься, в центре каждого литературного произведения, как в центре Земли, находится ядро непонимания, сверху покрытое расплавленной магмой сомнений, и уже потом – не такой уж твердой корой понимания".

И, разумеется, не только литературного произведения. В центре всего вообще.

Это-то твердое центральное, невидимое ядро всего вообще прилежно огибают, не задевая его, даже не очень к нему приближаясь, повествовательные линии книги. Огибают, попутно сообщая много существенного, – самоценно-существенного, но такого, что, не случись рассказанной здесь истории, может быть, не попало бы в наше поле зрения: о ценности потери, о красноречивости отсутствия, о смерти, о невозвратимом – и уж конечно, о неукладываемости мира в человеческие мерки.

Фреска "Житие св. Алексия" (XI век) в нижней части базилики Святого Климента в Риме
Фреска "Житие св. Алексия" (XI век) в нижней части базилики Святого Климента в Риме

Диалоги, из которых книга сплошь состоит, отсылают куда чаще к Платону, чем к театру Нового времени (хотя иногда и к нему). Говорящие здесь – большею частью не характеры, не социальные типы. Они и вообще не люди, а духовные сущности, и действуют не во времени, но в вечности (именно поэтому "исторические ошибки" и "анахронизмы" не имеют ни малейшего значения).

Главное же свойство героя, вокруг которого как будто строится вся эта история, важнейшая его задача – отсутствие. Создаваемое отсутствием пространство и напряжение, которое он продолжает сохранять – и даже делает еще более острым – живя в родном доме как будто неузнанным. (На то, что не так уж он и не узнан – просто принят в качестве неузнанного, нужен именно в этом статусе, – прямо указывает диалог вернувшегося Алексея с отцом. "Ты как две капли воды похож на моего сына". – "Если так, почему ты не признаешь сына во мне?" – "Я этого не хочу." Ну да, конечно, ведь оплакивали и ждали того, кто исчез, – а не того, кто вернулся.)

На презентации книги автор всячески отказывался от того, что книга религиозная (как и от причисления себя к верующим). Действительно, книга совсем не об этом: никакие религиозные – то есть позитивные, что бы то ни было утверждающие, проясняющие – ответы тут и не предлагаются (хотя читатель, конечно, волен предложить себе их сам, но то уже другая история). Ни морали, ни правил, которыми всякая религия человека все-таки так или иначе наделяет. Она – о принципиальной таинственности мира.

Так что, пожалуй, пересекая зыбкие границы, отделяющие ее от поэзии, драматургии, философии, музыки, эта проза успешно покушается и на еще одни границы: между словесными искусствами и духовной практикой. Бессловесной.

В послесловии к книге Олег Юрьев – выражая, кажется, позицию, характерную для Нового времени, – пишет, что непонимание у Ярина "оказывается еще одним методом познания" и даже формой свободы: "Отказываться понимать, – утверждает он, – есть освобождение от манипуляции извне. Мир ловил меня, но не поймал – мало кто может сказать это про себя вместе со Сковородой. Житийный Алексий не смог бы, это было бы для него слишком… заносчиво, что ли".

Не смог бы, конечно, – но скорее потому, что свобода, а уж тем более уход от каких бы то ни было манипуляций для него – вообще не предмет заботы. Как и сам источник ценности свободы – собственное, нуждающееся в оберегании "я". Ни о каком "я" и ни о каком его оберегании он и не помышляет – не только житийный герой, а именно этот, яринский.

Ярин, на самом-то деле, проблематизирует своей книжечкой новоевропейского человека с его привычными установками и ценностями, заключает его в скобки, обозначая тем самым, что за этими скобками существует много такого, что в наше новоевропейское разумение не помещается.

Деньги ничего иного не означают. Они означают только самих себя

Автор вложил в наши руки множество ключей к неоткрываемой двери. Он рассыпал их по всему тексту – только подбирай. При всей вроде бы эзотеричности этого текста в нем все существенное, что вообще может быть сказано, говорится даже не с назидательной ясностью притчи, хотя часто и в ее интонациях – а попросту открытым текстом. Ну, например, о том, что не нужно допытываться у вещей об их значении – они тогда только и настоящие, когда означают единственно самих себя, ни на что не указывая, ни к чему не отсылая ("…деньги тоже ничего иного не означают, – говорит своим безымянным спутникам и сам уже безымянный, плывущий на корабле невесть куда Алексей. – Они означают только самих себя. Когда у тебя есть монета, ты никуда не бежишь, ты просто прячешь ее в карман или за пояс. Трогаешь ее, рассматриваешь украдкой, любуешься ею. Не спешишь с ней расстаться. <…> вот уж расписка воистину много значит. Сам видишь, это совсем не то, что монета".) И даже о том, как следует поступать с самоценными вещами мира: "Просто забросьте их на дно своей памяти и забудьте. Когда-нибудь они вам пригодятся". Когда же читатель, набрав этих ключей, с полною их горстью, готов уже быть уверенным, что теперь-то многое для него прояснится – перед ним оказывается еще одна дверь. Совсем нежданной конструкции и ведущая – куда?

Когда история Алексея известным нам, в общем, образом заканчивается – вдруг начинается еще одна. Говорящая совсем другим языком – обманчиво схлопывающим дистанцию. История затерянного где-то в нашем, плоском и неуютном времени человека без имени, с одной лишь скользкой фамилией Линкеев. Мы застаем его в момент, когда он покидает – не родительский дом, как Алексей Божий человек, а случайную съемную квартиру, в которой чужое вообще все. "Он научился не обращать внимания на обстановку, в которой жил. Когда ему что-то не нравилось или у него что-нибудь болело, он представлял себе, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим." Отправляется он, формально, на репетицию перед какой-то премьерой. Впрочем, замечание невидимой телефонной собеседницы Линкеева "…а то она нас и правда врасплох застанет" выдает в этом грядущем событии родство скорее со смертью. И что-то подсказывает: тут завязывается – и развертывается уже за пределами нашего внимания – новая история отсутствия. Еще не освоенной – и тем более таинственной его формы.

Просто забросьте ее на дно своей памяти и забудьте. Когда-нибудь она вам пригодится.

Партнеры: the True Story

XS
SM
MD
LG