Ссылки для упрощенного доступа

Поклониться тени


Петр Вайль

Вспоминая Петра Вайля

Петр Вайль был прежде всего политиком. Не потому, разумеется, что он ею интересовался. Нет, он был политиком самому себе. Если политика – это планомерное осуществление некоей программы, то такая программа у Вайля была, и очень даже отчетливая.

Он всегда знал, чего хочет. И готовился к каждому шагу с максимальной тщательностью. Словно три вещи лежали на его столе – карта, циркуль и расписание. Есть такие люди, у которых трамваи не опаздывают. Это Вайль. В движении к цели у него не было авося и импровизации.

Пятнадцать лет назад я назвал свою беседу с ним "Беспечный педант". Не хочу переписывать историю, но я был не прав. Он был не беспечным, а скорее невротическим, тираническим педантом. А вот когда все задуманное получалось, все было увидено, измерено, понято, вот тогда можно было беспечно поужинать. Хотя что значит беспечно? Беспечно, если вы соглашались с его выбором блюд. А если сопротивлялись, вы падали в его глазах.

Несмотря на эту тиранию Вайль был классическим либералом. Уважая свободу и личность, он не выносил никакой жестокости и самодурства. И сам был человеком строгих правил. Не терпел расхлябанности и приблизительности – ни в обществе, ни в литературе, ни в частных отношениях.

По его неизменному пиджаку с галстуком можно прочесть многое. Требуя уважения к себе, он галстуком ежеминутно обозначал норму. В его случае это была не официальная, а именно нормативная одежда.

Норма – вообще одно из центральных для Петра понятий. Мои права заканчиваются там,

По его неизменному пиджаку с галстуком можно прочесть многое

где начинаются твои. Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой. Никакого амикошонства, панибратства. Развязность может быть только краткосрочной и только как часть игры, в которую согласны играть оба, а не только один из двоих.

Поэтому Петр был человеком предсказуемым, то есть европейским, светским. Скандалов не устраивал, русским безудержем не обладал.

Вот это и были его политические взгляды: либеральные, то есть, с его точки зрения, нормальные.

Он и коллег, и приятелей ценил, прежде всего, за нормальность. В устах Петра я слышал это слово как высокую похвалу. Нормальный – это тот, с кем можно иметь дело, на кого положиться, кто не проврется в цифрах, в метафорах, в человеческих связях.

Жизнь в несколько провинциальной Праге он тоже считал нормой. Или заставлял себя так считать. Он вообще многое делал с усилием, подчинял себя плану, программе. Осуществлял свою политику.

Я подозреваю, что и себя он оценивал не как выдающегося человека, но как фигуру высочайшей нормы.

Но из этой же природной черты росла и та рассудочная производная, которая определяла его книги, манеру жить и общаться. Он не мог дружить, например, с хворающими или жалующимися на здоровье людьми.

Он не мог дружить, например, с хворающими или жалующимися на здоровье людьми

Они выбивались из его эмоционально-психологических установок. Человек для него должен быть в строю постоянно. На этой почве у него было немало драматических эпизодов. Да и сам финал его, человека, высмеивавшего чужие болезни, слабости, безмозглость, был каким-то, прости Господи, ответом небес. А не смейся.

Высшим для него делом в жизни и главным инструментом в руках было писательство. Если умеешь писать, то и знания не особенно нужны.

У него долго не было своей темы. Он был готов писать обо всем – о новых книгах, о кино, о путешествиях, о городах, обо всем, за что зацепится взгляд. Писали они с Александром Генисом легко, остроумно, изображая, что пришли к теме без подготовки и рассуждают сходу.

Взглянуть и отыскать смешное, запоминающееся, яркое, увидеть сцепление вещей в пространстве и во времени, – Вайль и Генис породили многое в сегодняшней эссеистике.

Постепенно каждый из них начал искать свое. Распутье у Вайля оказалось плодотворным – большие, продуманные книги "Гений места", "Карта родины", "Стихи про меня".

В последние годы среди написанного и наезженного стала у него пробиваться итальянская тема. Петр давно ее выгуливал, и, как все прочее, она была осознанной и расчисленной. Он и в "Гении места" искал свою Италию, даже придумал себе кумира – художника Карпаччо, живописного хроникера Венеции. Я помню, что усомнился в его искренности: по-моему, говорю, Вы просто хотите чем-то отличаться от других. Желаете открыть забытого публикой гения. Ну, какой Карпаччо? Положите рядом Беллини, он на голову выше. Петр был задет моей бестактностью и сказал почти все, что обо мне думает.

Петр был задет моей бестактностью и сказал почти все, что обо мне думает

Но даже если я был неправ эстетически, "итальянская политика" Вайля была бы невозможна без вот таких "новых" фигур, вводимых им в оборот. "Концепции нет", – сказал он однажды осуждающе по поводу легкого и остроумного спектакля, который мы видели вместе. Без концепции он насладиться не мог. Не оттого ли, что понимание искусства он привык облекать в рецензию, отзыв, эссе, – а какое эссе без литературного хода?

К радио у Вайля было совершенно прагматическое отношение. Это была функция, с помощью которой доносят свои мысли до адресата. Адресатом же выбирался не какой-то абстрактный слушатель, а все тот же читатель. В истории эмиграции Радио Свобода сыграло спасительную роль – оно моментально доставляло через железный занавес слова писателей, историков, мемуаристов, героев сегодняшнего дня. И эмиграция говорила с родиной 24 часа в сутки поверх барьеров. Программа, которую поначалу вел Петр Вайль из Нью-Йорка, называлась именно так – "Поверх барьеров".

И когда некоторые говорят: ну, радио, это же не высокое искусство, – я никак не могу согласиться. Вайль видел себя в блестящем ряду: Галич, Виктор Некрасов, Сергей Довлатов, Борис Парамонов, Андрей Синявский. Встать в такой ряд – честь.

Как и многих других, радио учило Вайля писать внятно, доказательно, просто. По радио нельзя выступать кучеряво и витиевато. Ум Вайля пропустил через себя драматургические уроки Довлатова. Но радио для него было только функцией главного: писательства.

И хотя Петр отлично знал себе цену, его задевало, что эту цену не желает объявить ни одна инстанция. Не то чтобы он так уж нуждался в литературных премиях, но ситуация, когда тиражи его книг допечатываются ежегодно и числятся безусловной классикой, а ни одно российское жюри на протяжении двадцати лет не присуждает ему ничего, такая ситуация была странной. Премированы за эти годы были уже все и всех калибров – киты, сомы, щуки, плотва, но не Вайль. По общепринятым нормам это был непорядок. Ни слова по этому поводу Петр ни разу при мне не произнес, а мы разговаривали с ним каждый день четырнадцать лет подряд. Но всегда ли нужны слова?

Он был лучшим начальником в моей жизни – взвешенным, остроумным, лапидарным. Легкой ухмылкой отменявшим весь гной производственного конфликта.

Я до сих пор примеряю: а что он сказал бы в данной ситуации? И если бы меня как Николая Федорова спросили, какую из ушедших теней стоило бы воскресить, я, не колеблясь, ответил бы: Петра Вайля, политика.

Выступления Петра Вайля разных лет – в программе "Мифы и репутации".

XS
SM
MD
LG