Ссылки для упрощенного доступа

Боевое шапито Маклярского. Как Гитлера хотели взорвать в Москве


"Рабочий батальон" Красной Пресни, 1941 год

Настоящие герои войны, как правило, большей частью безвестны: они не вернулись с фронтовых полей, пали в окопах и атаках, сгорели в тылу, обеспечивая фронт, а равно – в тылу врага, осуществляя диверсии и разведку, или в концлагерях. Поля войны и поныне усеяны так и не упокоенными останками солдат, не вернувшихся с войны. Столь же бесспорно, что безусловного уважения и благодарной памяти заслуживают все, кто вопреки всему вернулся с фронта, уцелел в смертных лагерях военнопленных, в партизанских районах, на полях и заводах тыла. Только казенная пропаганда в качестве подлинных героев нередко с энтузиазмом представляет тех, кто, быть может, хотя и имеет какие-то заслуги, но ни фронта в глаза не видел, ни свиста пуль не слышал. Выдающимися героями-разведчиками зачастую объявляют тех кабинетных гениев, которые никогда в жизни сами не испытали смертного ужаса перехода линии фронта и смертной же работы в тылу врага, зато посылали туда разведчиков и диверсантов, чаще всего просто на убой.

Одной из таких "легендарных" фигур нередко представляют полковника госбезопасности Михаила Маклярского, получившего известность ещё и как драматург и сценарист. Сейчас как раз и юбилей его – Маклярский родился 110 лет назад, в ноябре 1909 года.

Сладкое сало для подполья

Михаил Маклярский (1909–1978)
Михаил Маклярский (1909–1978)

Чаще всего имя Маклярского упоминают в связи с его службой в подразделении сталинского "террориста №1" Павла Судоплатова. Особенно в связи с чекистской операцией осени 1941 года по созданию боевого подполья в Москве – на случай её падения. Приказ о создании такого подполья нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия получил в сентябре 1941 года, когда Сталин пришёл к выводу, что Москву, возможно, не удержать. Вызвав к себе Судоплатова, Берия поставил задачу: "Обстановка тяжелая. Не исключено, что какой-то части немцев удастся прорваться в город. Мы хотим создать в Москве нелегальные резидентуры и группы боевиков. Они развернут здесь нелегальную работу". Одним из таких нелегалов-боевиков был артист Николай Хохлов, спустя 13 лет ставший невозвращенцем. Вот как описал свои впечатления от вербовки, которую и провёл Михаил Маклярский, подчиненный Судоплатова: "…Город, видимо, придется отдать. На короткое время, конечно. Но все равно – если немцы войдут в Москву, они должны почувствовать себя здесь, как в осином гнезде. […] Для этого в городе должны остаться боевые группы. Люди, готовые ради борьбы на всё. Но дело не в одной решимости драться. Войти в доверие к немцам не так-то просто. Мы подумали о небольших группах артистов эстрады. Немцы любят искусство, в особенности не очень серьезное. Они могли бы использовать такие коллективы для обслуживания своих фронтовых частей. Вы свистеть не разучились? Нет? Ну, и прекрасно. Мы включим вас в одну из таких групп. Если немцы возьмут Москву, они обязательно устроят парад Победы. И пусть устраивают… Может быть, даже Гитлер пожалует. Представьте себе большой концерт для фашистского командования. В зале немецкие генералы, правительственные чиновники, министры всякие… И вдруг – взрыв, один, другой… гранаты. Жив русский народ! Жив и сдаваться не собирается. Понимаете, что это значит?"

Павел Судоплатов – генерал-лейтенант КГБ, 1946 год
Павел Судоплатов – генерал-лейтенант КГБ, 1946 год

То, что это не художественный вымысел, подтвердил в своих "показаниях"-мемуарах и сам Судоплатов: "К возмездию против немецкого командования под руководством М. Маклярского мы готовили и актерский ансамбль во главе со "Свистуном" – Николаем Хохловым, позднее ставшим перебежчиком. Планировалось, что Хохлов вместе с группой акробатов, выступая перед немецкими высшими офицерами, во время эстрадного номера – жонглирования – должны были забросать их гранатами". В другой версии своих воспоминаний тот же Судоплатов поведал: "У нас, между прочим, была одна очень интересная боевая группа из четырех человек. Один – артист-свистун (специалист по художественному свисту). Другая – женщина-жонглер. Она жонглировала боевыми гранатами, закамуфлированными под… небольшие поленья. Представляете? Идет концерт, скажем, в немецком офицерском собрании. На сцене изящно жонглирует своими "полешками" дама. И вдруг эти "дрова" летят в публику… Этот номер придумал Маклярский". Воображение чекистов красочно показывает, сколь примитивно-убогое представление о системе охраны вождей Рейха, да и вообще германских служб безопасности имела хвалёная чекистская разведка. Не говоря уже про шаблонность мышления: руководство Лубянки всерьёз полагало, что немцы обязательно проведут в Москве "парад Победы", и на котором непременно будет Гитлер, до которого запросто можно будет дотянуться.

Не менее примечателен и подход к организации нелегальных радиоточек для связи боевых групп с Центром (который должен был обосноваться в Куйбышеве). Одну из них разместили в подвале кукольного театра Образцова – тот тогда размещался на площади Маяковского. Точнее, это был даже не театр, а долгострой, в подвале которого и разместили рацию. По версии Судоплатова, "строительная незавершенка была вообще идеальным прикрытием: траншеи, подвалы – черт ногу сломит, а знающий человек в этих катакомбах как дома. Обычно мы размещали там наши нелегальные резидентуры". Представьте, как это выглядело бы в реальности: центр оккупированного города, всюду немецкие патрули – и кто-то у них на глазах юркает в руины незавершенной стройки – на ночь или комендантский час глядя. Да и блокировать руины и взять там рацию с радистом куда проще, чем в жилом квартале.

Вдруг Нинин пистолет сам собой исправился, хлопнул выстрел, и пуля, пробив рукав Сергеева пиджака, шлепнулась в самый центр мишени

У Хохлова можно почерпнуть и массу других подробностей подготовки будущих боевиков. Так, его группу снабдили запасом продуктов, при этом сало засунули в один мешок с сахаром, "сахар, наколотый большими серыми обломками, лежал внизу. На него были набросаны пласты сала. Кристаллы соли осыпались вниз, сахарная пудра поднялась вверх. …Нас торжественно наградили в октябрьские дни соленым сахаром и сладким салом". Ещё подпольщикам вручили два чемодана, набитых пистолетами, гранатами, пачками патронов и взрывчаткой, предложив самим дотащить их через весь город до квартиры: "Идите боковыми улицами, старайтесь обходить патрули, чтоб вас не поймали с этим делом". Про патрули сказали не просто так: если бы будущих подпольщиков задержали со всем этим добром, то, в полном соответствии с действовавшими приказами, их просто расстреляли бы на месте. А так их учили обращаться с оружием и взрывчаткой: "Вдруг Нинин пистолет сам собой исправился, хлопнул выстрел, и пуля, пробив рукав Сергеева пиджака, шлепнулась в самый центр мишени", "Тася… широко размахнувшись, бросила гранату прямо себе под ноги. – В щель! – рявкнул Егор и, схватив девушек в охапку, швырнул их в траншею. Все отделались лёгким испугом".

Да и с натаскиванием по части конспирации дело обстояло не лучше, разве лишь порой к артистам-боевикам приходил некий "дядя Петя", учивший, "как по международным правилам следует надевать пальто и завязывать галстук, обращаться со столовыми приборами, составлять меню обедов и ужинов, рассаживать гостей, подавать к соответствующим блюдам соответствующие вина".

15 октября 1941 года капитан госбезопасности Михаил Маклярский, отвечавший за подготовку группы Хохлова, среди бела дня вызвал всю четвёрку для дачи последних ЦУ к себе, в здание НКВД на Лубянке: "Но, что же, – поднял Михаил Борисович на нас глаза. – Что я могу вам, ребята, сказать? Ничего хорошего… Москву оставляем… Немецкие танки на окраинах города. Держитесь и помните, что вы будете защищать… Не горячитесь. Ждите связи и указаний. Но и сами не плошайте. Запомните – жизнь ваша нужна. Если уж и отдавать ее, то вовремя и с толком… […] Помните все, чему мы вас учили. Увидимся в подполье. …Постарайтесь сначала войти прочно в доверие к немцам…"

– Куда же вы ухнули такую массу денег?
– Расходы по конспирации, Михаил Борисович, – почтительно ответили мы


"Нам не пришлось встретиться с Михаилом Борисовичем в подполье, – писал Хохлов. – Это было счастьем и для Москвы, и для нас – четырех артистов эстрады, наскоро приспособленных к разведке". Их легенда затрещала по швам сразу же: "Держались мы, конечно, всегда вместе и вели себя в соответствии с вызубренными правилами конспирации", но "наш таинственный и, в сущности, подозрительный вид, был быстро подмечен острыми глазами" столичного художественно-артистического общества. Когда в декабре 1941 года стало ясно, что столицу не сдадут, Маклярский принял от боевиков-эстрадников ранее выданный им "оперативный фонд". Подсчитав оставшиеся деньги, "он схватился за голову и спросил убитым голосом:

– Куда же вы ухнули такую массу денег?

– Расходы по конспирации, Михаил Борисович, – почтительно ответили мы.

– По к-о-н-с-п-и-р-а-ц-и-и? – расхохотался Михаил Борисович. – Это вы-то – конспираторы? Да вся Москва знала, что вы связаны с разведкой! Ваше счастье, что немцы до Москвы не дошли. Болтались бы вы все четверо в первые же двадцать четыре часа на ближайшем фонаре".

Но повезло не только эстрадно-боевой группе "Свистуны", но и самому Маклярскому, да и вообще всему несостоявшемуся "подполью". Хохлов не без горькой иронии назвал свою подпольную ячейку "эстрадно-боевой группой", задействованной в "артистически-разведывательных планах НКВД СССР".

Московская милиция, октябрь 1941 года
Московская милиция, октябрь 1941 года

А "цирк Маклярского", как прозвали его сами потенциальные боевики, ещё долго продолжал фонтанировать схожими идеями, но не от хорошей жизни: та же навязчивая идея покушения на Гитлера – не инициативная самодеятельностью Берии, Судоплатова и, тем паче, Маклярского, а попытка реализовать приказ Сталина. Исполнить его было невозможно, но руководство НКВД вынуждено было имитировать бурную деятельность. В итоге родилось несколько планов. Например, предполагалось забросить в Германию специально подготовленного боевика – боксёра Игоря Миклашевского, которого подвела бы к Гитлеру советская агентура в Берлине – князь Януш Францишек Радзивилл и актриса Ольга Чехова. "У нас существовал план убийства Гитлера, – утверждал Судоплатов, – в соответствии с которым Радзивилл и Ольга Чехова должны были с помощью своих друзей среди немецкой аристократии обеспечить нашим людям доступ к Гитлеру". Попутно Миклашевский получил задание убить …своего дядю, актёра Всеволода Блюменталя-Тамарина, сотрудничавшего с немцами. Всеволод Блюменталь-Тамарин талантливо имитировал голос Сталина, зачитывая от его имени по немецкому радио фальсифицированные указы и приказы и т. п. Пройдя подготовку, Миклашевский под видом красноармейца-перебежчика перешел к немцам через линию фронта. Какое-то время провёл в лагере для военнопленных, затем вступил в РОА и после прохождения проверки попал в Берлин. По версии Судоплатова, Миклашевскому якобы удалось наладить связь с Москвой, а на одном из приемов даже выйти на Ольгу Чехову. Если даже было и так, то обеспечивать боевику доступ к телу фюрера актриса не стала. Ещё Миклашевский якобы "передал в Москву, что можно будет легко убрать Геринга, но Кремль, – утверждал Судоплатов, – не проявил к этому особого интереса". Затем Сталин и вовсе отменил свой приказ о покушении на Гитлера, сочтя, что его устранение только навредит, подвигнув германских военных заключить сепаратный мир с американцами и англичанами. Тем не менее, одно из заданий Миклашевский всё же выполнил: уже после окончания войны убил своего дядю. Как с гордостью поведал Судоплатов, "он пробрался туда, куда нам нужно было… В Берлин. Нашел того человека, который нам был нужен. Сделал то, что было нужно. Ушел…", после возвращения награжден орденом Красного Знамени. По этому поводу на память приходит лишь знаменитое салтыков-щедринское: "Добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он Чижика съел!"

Брошенная под Москвой разбитая немецкая техника. Декабрь 1941 года. Фото Павла Трошкина
Брошенная под Москвой разбитая немецкая техника. Декабрь 1941 года. Фото Павла Трошкина

Жертва анкеты

Кем же был автор всей этой, по выражению Хохлова, "артистическо-разведывательной бригады". По официальной версии, это был выдающийся разведчик, герой невидимого фронта, родом из совсем простой семьи бедного портного, начавший свой боевой путь в 1924 году – со службы в погранвойсках, куда он добровольно отправился, чтобы сражаться с басмачами в Средней Азии. Он настоящий боец, поскольку и в погранвойсках вновь послужил – в 1939 году, а затем и вовсе героически создавал и забрасывал в тыл к немцам разведывательные и диверсионные группы, отряды, отметился в выдающихся оперативных играх против германской разведки – и т. д., и т. п. Что же касается образования, то, с придыханием сообщает одно из множества его лубочных жизнеописаний, "в отличие от большинства своих коллег он мог похвастаться тем, что имел профильное образование – закончил юридический факультет Среднеазиатского университета в Ташкенте". Это вроде как в 1932 году, а уже после войны – то ли ещё и Высшие литературные курсы добавил в анкетную графу про образование, то ли и вовсе, как поведало другое апокрифическое житие, окончил Литературный институт имени Горького. Сценарист, драматург, лауреат Государственных премий…

Кирилл Хенкин
Кирилл Хенкин

Про киносценариста правда. В остальном же вся официальная биография Маклярского изобилует невнятностями, сказочными превращениями, труднообъяснимыми совпадениями и логически ничем не восполняемыми лакунами и умолчаниями. Начиная с того, что не известна даже дата его рождения: просто "ноябрь 1909 года". Правда, уже совсем в последние годы, вдруг появилась и дата – 3(16) ноября, но насколько она точна и правдива, а не просто взята с потолка, загадка. Во всяком случае, в наиболее точном, предельно выверенном и документированном справочнике Никиты Петрова "Кто руководил органами госбезопасности, 1941–1954" (М., 2010) такой даты не значится. Вся это загадочность вовсе не случайна, но проистекала из необходимости сокрыть – по возможности и до поры – такие кусочки реальной биографии, слишком правдивое изложение которых в анкетах в иные годы могло дорого обойтись. Если с "неудобной" – для тех же анкет – национальностью Маклярского поделать ничего было нельзя, из-за чего и карьера затормозилась (со второй половины 1930-х годов у кадровиков Лубянки яро процветал антисемитизм), и куда более серьёзные неприятности образовались в 1951 году, когда искали "сионистский заговор в МГБ", то не менее важный вопрос социального происхождения наш герой явно пытался подправить, хоть и не слишком удачно. Как написал про Маклярского работавший под его началом агент НКВД (а затем уже журналист и писатель) Кирилл Хенкин, "Миша, сын одесского портного, которого он потом с трудом выдавал за рабочего от станка". Мишей наш персонаж тоже не был, ибо назвали его любящие родители Исидором. Да и про погранвойска, куда он якобы записался добровольцем в 1924 году, – тоже выдумка: ни в каких пограничных (или каких-то ещё иных) войсках Маклярский вообще никогда не служил, а в 1924 году и не мог – ему тогда было лишь 14 лет. И с басмачами никогда не воевал – ни тогда, ни позже. Не говоря уже и о такой "мелочи", что в состав пограничной охраны и войск ОГПУ (как именовалась структура) не добровольцев зазывали, а специальные наборы производили – строго по классовым критериям, в рамки которых Маклярский никак не вписывался: происхождение далеко не пролетарское, даже не крестьянское (бедняцкое или хотя бы середняцкое), а почти что мелкобуржуазное. Поскольку родился он вовсе не в семье простого портного, как стал писать в анкетах уже позже, отказавшись от тщетных попыток выдать отца за рабочего от станка. Борис Маклярский, отец будущего чекиста, человек в дореволюционной Одессе весьма уважаемый и известный, – владелец портняжной мастерской (или, как сказали бы сейчас, своего ателье). Располагалась та мастерская в прекрасном доходном доме в самом центре города, точнее даже, в его фешенебельном деловом и торговом центре – на Пушкинской улице, в доме №54. Это и сейчас район (дом, кстати, стоит и поныне) вполне респектабельный. Там же и жили всей семьей, что зафиксировано в адресном и справочном издании "Вся Одесса" на 1914 год, куда вносили далеко не всякого. То есть у Исидора (будущего Миши) Маклярского родители были вполне состоятельные, имевшие возможность внести немалую плату за обучение сына в классической гимназии, куда его, несомненно, и записали бы – по достижении девяти лет. Так что папа в поте лица обеспечивал жену и детей (Исидор был, похоже, не единственным ребенком), создавая стартовые условия для прорыва детей в еще более благополучную жизнь. Наверняка Исидор мог, как было принято в той среде, поучиться и у домашних учителей, и языки освоить: можно не сомневаться, что немецкий-то он точно должен был знать как родной (в семье же говорили на идиш), наверняка и по-французски мог – это же Одесса. Да и начитанности его известной просто больше неоткуда было взяться, кроме как из благополучного детства. Но вот в нормальной гимназии юному Исидору выучиться не довелось, да и вообще как-то не до учебы вышло: грянула "Великая революция", а когда исполнилось 9 лет и приспела пора собственно гимназии, на дворе был уже 1918-й. Так что когда его официальная биография сообщает, что в 1922 году он уже закончил в своей родной Одессе 7 классов, это далеко от правды: как он мог иметь семиклассное образование в 12 лет? Когда, где и чему он мог учиться в Одессе, где не утихали перестрелки, вовсю царили разбой и грабежи, по улицам вперемешку шастали патрули оккупационных войск и банды атаманов всяческого окраса. Это же пошедшая по рукам Одесса эпохи гражданской войны, оккупаций и интервенций: Одесская рада, УНР, генерал Щербачев, Центральная рада, гайдамаки, Румчерод, большевики и Одесская советская республика, Мишка Япончик, Яша Блюмкин, Муравьёв, австро-германская оккупация, снова Центральная рада, англичане, войска сербские, польские, французские, гетманцы, Директория, снова французы, Гришин-Алмазов, атамана Григорьев, деникинцы, Котовский… Но родители его явно пережили все перипетии той поры, в ином случае Маклярский смело мог бы приписывать себе любое пролетарское происхождение и честно писать в анкетах, что его родители пали от рук белобандитов или интервентов. Но в его чекистских анкетных данных значилось, что родители умерли в 1924 году – сразу и вдруг, в анкетах. Умерли ли? Быть может, он "похоронил" их лишь в анкетах, когда наличие отца, хозяина портняжного ателье, могло стать обременительным и вредным для карьеры начинающего чекиста. Написав же однажды нечто в анкете и автобиографии – её все чекисты, кадровые военные (а также аппаратчики партийные, советские, хозяйственные и др.) в обязательном порядке писали собственноручно и ежегодно, – надо было уже из года в год железно придерживаться один раз написанного. Похоже, именно отсюда и росли настоящие корни его искусства притворяться, играть роль, носить маски. Здесь важен даже не папа с его частной лавочкой и размерами капиталов (а они были), но непреложный факт: обозначив однажды в анкете явную ложь, Исидор-Михаил все 1930-е годы буквально трясся от одной мысли, что заинтересованный начальник может это в любой момент предать огласке – с известными последствиями.

В официальной же биографии все провисает до февраля 1923 года, когда, как там значится, Исидор Маклярский устроился сначала в одну кустарную мастерскую – учеником-переплетчиком, затем в другую – электриком. Недолго трудится и курьером районной библиотеки при клубе имени Розы Люксембург. А с апреля 1925-го по апрель 1926 года вроде бы учится во 2-й профтехнической школе "Металл" имени Карла Маркса (профшкол "Металл" в Одессе тогда было аж шесть), а попутно, возможно, ещё и в Окружной советско-партийной школе. Правда, совпартшкола и первичные навыки металлиста мало что дали, поскольку с апреля по сентябрь 1926 года Маклярский числился учеником на Одесской таможне, с октября 1926 года он уже безработный, официально зарегистрированный на Одесской бирже труда, в этом качестве и обретался целых восемь месяцев. А затем в июне 1927 года неожиданно материализовался делопроизводителем в …Туркменском ГПУ. Ни в какое ГПУ биржа труда дать направление в принципе не могла, как не мог он и сам прийти туда, попросившись трудоустроить: инициативников там никогда не привечали, а уж на направление партийно-комсомольских органов сын хозяина частного ателье точно рассчитывать не мог. Но именно тогда советские вожди приняли решение о строительстве Турксиба – Туркестано-Сибирской железнодорожной магистрали, и с весны 1927 года по всей стране приступили к вербовке безработных на эту грандиозную стройку. Турксиб был хорош тем, что давал уникальную возможность как бы начать жизнь с чистого листа, оборвать корни, заметая следы "нехорошего" происхождения: в анкете можно было о чем-то умолчать, а где-то и просто соврать – это же не родная Одесса, а край земли, пустыня – пока проверят… Так что если в Туркмению Маклярский и подался по своей воле, то уж точно не от хорошей жизни. Где-то в окрестностях последней железнодорожной станции Маклярского в толпе свежеприбывших работяг узрел и присмотрел кто-то из загнанных в пустыню чекистов: ломами-кирками махать, да ишаками с верблюдами и без него было кому управляться, а вот грамотных – считаные единицы.

Ни с какими басмачами делопроизводитель, а затем и помощник уполномоченного ИНФО ГПУ при СНК Туркменской ССР, никогда не воевал. И о басмачах узнавал от парней в курилке, да из донесений с мест и директив Центра. Он же делопроизводитель – дела производил, попутно учился у старших товарищей без переводчика и за подследственных протоколы сочинять... Не случайно сам он, никогда и нигде, ни о каких басмачах и своих подвигах на ниве борьбы с ними даже не заикался. Потому как пока ходил под "личным делом" (где все фиксировалось доподлинно и не романтично), брехать было не просто глупо – опасно. Не потому, что его непременно уличило б начальство, но и потому, что с большой долей вероятности можно было ляпнуть имена-фамилии, в одночасье вдруг ставшие вовсе нежелательными. Вот тогда бы спросили по полной: "Что ж это ты, нехороший, утаивал информацию о своих связях с вредителями, моральными разложенцами, примазавшимися, троцкистскими прихвостнями, врагами народа (нужное подчеркнуть)?"

Но в туркменских песках он вовсе не уработался, не успел даже и вспотеть толком, как в декабре 1931 года оказался уже в Москве – в центральном аппарате ОГПУ. Но не в разведке, как безосновательно утверждает ряд биографов, даже и не в контрразведке – а в центральном аппарате Особого отдела (ОО) ОГПУ СССР, надзиравшего за красными командирами, а также красноармейцами и краснофлотцами. Перемещение незаурядное: из песков, из вчерашнего делопроизводителя с сомнительной анкетой – в столичный аппарат. А молодцу только-только стукнуло 22 годка, и он даже ещё не член ВКП(б) – приняли в феврале 1932 года. Несложно предположить, что некто немалого чина, выдернутый в центральный аппарат на "ответработу", прихватил с собой и Маклярского. Попутно мог быть и ещё один мотив. Не столь давно в интернет был выложен документ, хранящийся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ): "Политико-Эк[о]номический доклад о состоянии Туркменской С.С.Республики" председателя ГПУ Туркменской ССР Александра Горбунова, датированный 22 мая 1930 года. Среди прочего в документе под грифом "Сов. Секретно. Хранить наравне с шифром" говорится и о резкой вспышке антисемитских выступлений, отмечается, "что профсоюзные и партийные организации подчас равнодушно относятся к выходкам антисемитов". Можно предположить, что и наш персонаж чувствовал себя в тех краях не особенно уютно, хотя и был сотрудником почти всемогущего ГПУ. Историкам Красной Армии известно, что именно тогда аналогичные явления массово наблюдались в Белорусском и Украинском военных округах. В связи с чем высшая инстанция и вынуждена была принять меры, произведя крупные кадровые перестановки в руководстве Особыми отделами ОГПУ, которые с 17 ноября 1931 года возглавил Израил Леплевский, предметно знакомый с проблемой – ранее он возглавлял Особые отделы Украинского военного округа. Вот в числе новых сотрудников аппарата, переведенных в Центр для "освежения" московских кадров, оказался и Маклярский.

Тем паче что не только заслуг ещё никаких у этого человека не было, но и образования – никакого, кроме одесского полусреднего. Правда, некоторые биографы утверждают, что к 1931 году он заочно отучил два курса юридического факультета Среднеазиатского университета в Ташкенте. Другие уверяют, что в 1932 году он уже окончил полный курс этого университета, получив полноценный диплом юриста. В два курса – заочных – с трудом, но ещё верится, но уж никак не в окончание университета: Маклярский никак не мог закончить его, находясь в Москве, даже и в 1932 году. Да и когда он "производил дела" в том же Ашхабаде, кто бы дал ему возможность полноценно учиться – ездить на сессии (аж за 1,5 тысячи километров) в Ташкент. Да и для получения высшего образования и тогда было нужно полноценное среднее, а с этим у будущего сценариста проблематично. Позже Маклярский сделал ещё одну попытку заполучить диплом о высшем образовании: поступил на 1-й курс химико-технологического факультета Института хозяйственников – были такие ведомственные учебные заведения, но в июле 1940 года все эти институты упразднили.

Далее была служба по линии особых отделов – с постепенным повышением, а 8 июня 1934 года оперуполномоченный 4-го отделения ОО ОГПУ даже получает свою первую награду – знак "Почетный работник ВЧК-ГПУ (ХV)". Что необычно: и знак полагался за "выдающиеся заслуги", и стаж службы награждаемого в органах или войсках ОГПУ должен был быть не менее 10 лет. "Впрочем, – пишут в справочнике "Кто руководил НКВД, 1934–1941" исследователи Никита Петров и Константин Скоркин, – этот критерий строго не соблюдался". С июля 1934 года Маклярский – оперуполномоченный 3-го отделения ОО Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР, затем повышен до должности помощника начальника 6-го отделения ОО ГУГБ НКВД СССР, а в октябре 1935 года переведен в аппарат по внутренней охране Кремля – помощником начальника особого отделения, в декабре того же года после аттестации ему присвоено звание лейтенанта госбезопасности.

Однако в июле 1936 года карьера Маклярского делает неожиданный зигзаг: его переводят из кремлевской охраны в Дмитлаг НКВД, строивший канал Москва – Волга. Дмитлаг – это ГУЛАГ, служивший отстойником для проштрафившихся чекистов, после ОО ГУГБ и тем паче кремлевской охраны это просто падение с Олимпа. Отправили его туда начальником отделения 3-го отдела Дмитлага. В структуре лагерного управления именно третьи отделы курировали агентурно-осведомительную сеть среди заключённых, вербовали среди зэков новых стукачей, бдительно следя за любыми "антисоветскими проявлениями" в зоне, из которых можно было "лепить" новые дела, чаще всего расстрельные. О том, что "герой-разведчик" интенсивно трудился в системе ГУЛАГа, его биографы скромно умалчивают. Почти год Маклярский занимался своим профильным делом – работой с лагерными стукачами. Но сразу после торжественного открытия канала Москва – Волга весь руководящий состав Дмитлага по приказу наркома внутренних дел Ежова был арестован. 1 мая 1937 года пришли и за Маклярским. Имя Маклярского упомянуто в показаниях арестованного комиссара госбезопасности 3-го ранга Сергея Пузицкого, заместителя начальника Дмитлага. Пузицкий показал, что "наметил небольшую группу чекистов, работающих на канале, для использования их в террористической группе". Среди них он назвал и Маклярского, охарактеризовав его, как и прочих, "морально разложившимся", да ещё и "подхалимом" – "с преступным прошлым, с преступными действиями по Дмитлагу: МАКЛЯРСКИЙ – имел в прошлом взыскание за троцкистское выступление и за это был направлен на работу в Дмитлаг". Фигурантов этого дела обвинили в подготовке переворота… силами заключённых, из которых они якобы формировали боевые отряды.

"Троцкистские выступления" – интересная деталь: ведь Пузицкий лишь цитировал запись в личном деле подчиненного. Что за "выступление" (да и было ли оно) – загадка, но важен сам факт такой записи: компромата на Маклярского набралось уже достаточно. Разумеется, арестованного Маклярского – как и всех прочих – на допросах били, а сам он, не запираясь, дал те показания, которые от него требовались. Что вовсе не являлось обстоятельством смягчающим. Но дальше следует нечто необъяснимое: если практически всех фигурантов дела расстреляли уже вскоре, то Маклярский уже 10 августа неожиданно оказывается на свободе – с формулировкой "за недоказанностью обвинения". Мало того что на дворе самый разгар "Большого террора", а в личном деле фигуранта уже достаточно компрометирующих материалов для прохождения по "первой категории". Там и "троцкистских выступлений" более чем достаточно, вкупе с сокрытием социального происхождения и "моральным разложением", так ведь ещё хуже – имя Маклярского доложено самим Ежовым лично Сталину, однако "с таким счастьем – и на свободе".

До июня 1938 года он находится в подвешенном состоянии: числится в штатах НКВД, но – без должности. И – под подозрением. Затем восстановлен в органах и отправлен в тот же гулаговский отстойник, хотя и с должностным повышением – начальником отделения того же "стукаческого" третьего отдела, но уже центрального аппарата ГУЛАГ НКВД. Правда, в феврале 1939 года, когда Берия интенсивно чистил чекистские стойла от последних остатков кадров Ягоды и выдвиженцев Ежова, Маклярского вновь выгнали из НКВД, формально отправив на пенсию.

Храбрый портняжка

Однако уже в сентябре 1939 года он вновь востребован. Биографы утверждают, что он служил в Управлении погранвойск (УПВ) НКВД, но это не так: вовсе и не в УПВ, а в только что созданном Управлении по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) НКВД. Там он получил должность начальника 2-го отдела – отдела учёта и регистрации военнопленных. Именно тогда Красная Армия вошла в Польшу, счёт пленных шёл на десятки и сотни тысяч, новая структура остро нуждалась в специалистах.

Кузницей кадров для УПВИ и стал ГУЛАГ НКВД, сотрудники которого имели богатый опыт работы с заключёнными. Как свидетельствуют документы, Маклярский, курировавший лагеря, где концентрировали именно пленных польских офицеров, имел прямое и непосредственное отношение к "Катынскому делу". По крайней мере, именно он и курировал составление тех списков, которые затем стали расстрельными. Большое значение Маклярский и его команда придавали ещё и составлению списков семей пленных: одних предстояло вербовать, шантажируя судьбой близких, других надлежало "изъять из обращения", отправив в ссылки и лагеря. Подпись Маклярского обычно идет в документах сразу после подписи начальника УПВИ НКВД Супруненко. Как, например, в подготовленном им ответе на просьбу начальника Старобельского лагеря НКВД выслать "для ознакомления и руководства в нашей практической работе" Женевскую конвенцию врачей: "Женевская конвенция врачей не является документом, которым Вы должны руководствоваться в практической работе. Руководствуйтесь в работе директивами Управления НКВД по делам о военнопленных".

Тела пленных польских офицеров, убитых в Катыни, 1940 год
Тела пленных польских офицеров, убитых в Катыни, 1940 год

В июне 1940 года успехи Маклярского на этом поприще отмечены повышением в звании: он теперь старший лейтенант госбезопасности, что соответствовало армейскому майору, две "шпалы" в петлицах. А в декабре Маклярский вновь возвращен в ГУГБ НКВД – во Второй отдел (борьба "с антисоветскими элементами"), старшим оперуполномоченным 4-го отделения, в его ведении "агентурная разработка по антисоветским политпартиям", "тюркско-татарско-монгольским" и кавказским "контрреволюционерам". Затем он замначальника 1-го отделения 3-го отдела 3-го управления НКГБ, а это уже "освещение" (и вербовка стукачей) в контингенте куда более интересном: "антисоветские формирования среди академической, технической, сельскохозяйственной, медицинской, педагогической и юридической интеллигенции". Даже после начала войны Маклярский борется отнюдь не с немцами: с 13 августа 1941 года он возглавляет 1-е отделение 2-го отдела 3-го управления НКВД СССР, в задачи которого входила борьба с "антисоветскими формированиями" среди творческой интеллигенции и молодёжи.

Сразу по приезде Марины Ивановны в Елабугу вызвал ее к себе местный уполномоченный НКВД и предложил "помогать". Провинциальный чекист рассудил, вероятно, так: женщина приехала из Парижа – значит, в Елабуге ей плохо

В частности, именно подчиненные Маклярского в августе 1941 года и пытались вербовать в осведомители Марину Цветаеву, после чего она повесилась. "Сразу по приезде Марины Ивановны в Елабугу, вызвал ее к себе местный уполномоченный НКВД и предложил "помогать", – писал Кирилл Хенкин. – Провинциальный чекист рассудил, вероятно, так: женщина приехала из Парижа – значит в Елабуге ей плохо. Раз плохо, к ней будут льнуть недовольные. Начнутся разговоры, которые позволят всегда "выявить врагов", то есть состряпать дело. А может быть, пришло в Елабугу "дело" семьи Эфрон с указанием на увязанность ее с "органами". […] Рассказывая мне об этом, Миша Маклярский честил хама чекиста из Елабуги, не сумевшего деликатно подойти, изящно завербовать, и следил зорко за моей реакцией..."

В октябре 1941 года его перевели в "контору" Судоплатова, хотя до той поры в его героической биографии значились лишь работа со стукачами и, разумеется, фабрикация дел о происках "врагов народа". И вот такому почти что опереточному персонажу поручают организацию террористического подполья. Стоит ли удивляться, что будущий сценарист, обретший реноме массовика-затейника судоплатовского ведомства, и сотворил из вверенного ему подполья шапито: с жонглированием булавами и гранатами-поленьями, засахаренным салом и рацией в кукольном театре. В конце концов, ведь сценарий подполья и был взят из материалов тех липовых дел, в которых "враги народа", строя козни против вождей партии и правительства, тоже жонглировали булавами со взрывчаткой. Хотя, как писал тот же Хенкин, "Михаил (Исидор) Борисович был человек немного плутоватый, но вовсе не злой. Любящий отец и заботливый муж, неплохой, по советским понятиям, товарищ". Просто Маклярский "ничего не выбирал, кроме карьеры".

Вряд ли кто мог представить, что и в современной России Маклярский вдруг станет "настоящим" героем тайной войны…

Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG